14 Март 2011

Введение в культурологию




Таким образом, актуализация эстетических вопросов имела под собой две причины: социально-историческую и собственно творческую. Круг проблем, оказывающихся в центре внимания, был связан, с одной стороны, с поиском и утверждением новых основ творчества, определением характера культуры, ее места в новую эпоху, с другой стороны, заинтересованность в решении этих проблем оказалась связанной с выявлением характера отношений личности с новой эпохой.

И Элиоту, и Мандельштаму свойственно понимание культуры, а следовательно, и художественного творчества, поэзии как вневременной сущности, как единого «текста». К собственно эстетическим проблемам Мандельштам обращается в статьях: «О собеседнике» (1912), «Слово и культура» (1921), «О природе слова» (1922), «Заметки о поэзии» (1923), «Выпад» (1924). Этапным в теоретических построениях Элиота стало эссе «Традиция и индивидуальный талант», впервые опубликованное в журнале «Эгоист» в 1919 г. Идею единства Элиот конкретизирует с помощью понятия «традиция». Анализируя содержание этого понятия, Элиот обнаруживает предпосылки сохранения единства культуры; проблему взаимоотношения художника и общества. Значение всякого художника, считает Элиот, определяется его местом в контексте целостной культуры. «Эта целостная система художественной культуры в своей неисчерпываемости индивидуальным сознанием художника составляет надындивидуальные, интрасубъективные образования» [1]. Художественная культура воспринималась как такое единство, которое обладает всей полнотой реальности. Художественная культура в этом своем качестве выполняет роль, привычно отводимую предметному миру, миру материальному: она влияет на характер восприятия художником окружающего мира, а следовательно, художественная культура как целое определяет способы и средства отражения этой «первой действительности» в художественном произведении. «Внеличная» теория поэзии Элиота основывалась на «понимании поэзии как живого целого, заключающего в себе все поэтические произведения, когда-либо созданные» [2].

Эти рассуждения имеют много общего с теориями символистов, в частности с идеей «искусство — третья действительность» (А. Белый). Не случайно Мандельштам в статье «О природе слова» делает принципиальную оговорку: «He идеи, а вкусы акмеистов оказались убийственны для символистов. Идеи оказались отчасти перенятыми у символистов, и сам Вячеслав Иванов много способствовал построению акмеистической теории» [3].

[146]

Характер отношения этих поэтов к предшественникам принципиален для понимания их теоретических и творческих поисков. По теории символистов искусство обладает такими универсальными методами познания, которые делают возможным включение их в философию. Более того, искусство в процессе художественного познания мира способно его творчески преображать. Искусство творит новую действительность, которая обладает объективной реальностью т.е. «третью» действительность (если исходить из платоновского двоемирия). Эта «третья» действительность не только совершеннее природной, но и наделяется способностью преодолевать «кошмары» материального бытия. Идея жизнестроения заключена в преображающей силе искусства.

Ключевое понятие «традиция» Элиот конкретизирует при помощи обращения к проблеме историзма, так как «чувство истории» лежит в основе понимания традиции как живого целого, оно «предполагает ощущение прошлого не только как прошедшего, но и как настоящего, оно побуждает человека творить, ощущая в себе не только собственное поколение, но и всю европейскую литературу, как нечто, существующее одновременно». Историческое чутье художника является своеобразным «механизмом» приобщения индивидуального творчества к художественной культуре.

Мандельштам исходит из единовременного существования разных пластов культуры, поэтому он отказывается рассматривать явления «в порядке их подчинения закону временной последовательности». Основой этого единства является язык народа. Какое свойство языка позволяет ему выполнять роль «хранителя». С одной стороны, это его способность постоянно меняться, т.е. соответствовать в своей внутренней сущности тому историческому периоду, который является результатом этого «вихря перемен», с другой же стороны, способность оставаться единым, «постоянной величиной» в каждый такой период. Эти проблемы Мандельштам рассматривает в статьях «Слово и культура», «О природе слова». Мандельштам вскрывает диалектическую связь: принцип единства литературы в ее языке, а язык, живой язык, сохраняется в сфере культуры, в большей степени — в поэзии. В первой статье Мандельштам прямо соотносит новую функцию слова (поэтического слова) с характером наступившей эпохи: «B жизни слова наступила героическая эра. Слово — плоть и хлеб. Оно разделяет участь хлеба и плоти: страдание». Понимание и обоснование новой функции слова требовало изучения «природы слова». Обращение к этой проблеме было, конечно, связано с размышлениями об общих закономерностях исторического процесса, характере его движения и возможных

[147]

последствиях для человека и культуры. Мандельштам обосновывает принцип связи как основополагающий в теории поэтической практики, обнаруживая свою главную заботу — возможность найти источник того единства и монолитности, который сможет стать неким стержнем, опорой в гибельном вихре времени. В статье «О природе слова» Мандельштам делает акцент на «вещности» русского языка: «русский язык стал именно звучащей и говорящей плотью».

Термины «язык», «слово» приобретают в теоретических построениях Мандельштама культурологический характер. Язык является, по мнению Мандельштама, самостоятельной сферой, наделен онтологически» смыслом, он внеполагается истории и культуре. «Столь высоко организованный язык не только дверь в историю, но и сама история». Язык, слово являются хранителями не только культуры, но исторической самостоятельности, духа народа. «Единство культуры — это единство культуры народа, который живет на одной территории. Говорить на одном языке — значит мыслить и чувствовать и иметь эмоции, довольно-таки отличные от эмоций народа, который говорит на другом языке».

Судьбу слова Мандельштам прямо связывает с исторической судьбой России. Понятно в этой логике неприятие поэтического эксперимента имажинистов и футуристов над словом, в чем Мандельштам усматривает прямую угрозу историческому будущему России. Слово, по мысли Мандельштама, является тем «стержнем», «орешком Акрополя», который противостоит небытию, угрожающему нашей истории. Таким образом, вся область «словесных представлений» становится областью, равнозначной материальному бытию, чем удостоверяется равноправность этой «третьей действительности».