14 Март 2011

Введение в культурологию




Одна и та же вещь и при этом две абсолютно разных точки зрения и, как следствие, различные реакции. Конечно, можно и в храме получать сугубо эстетическое наслаждение, и в музее воздавать хвалу Господу. Но и храм, и музей ориентируют воспринимающего выполнять строго определенную «работу». Для верующего, творящего поклоны, скорее всего, художественные достоинства иконостаса будут иметь второстепенное значение, ибо взгляд его устремлен «сквозь» реальную поверхность «раскрашенной доски». Икона здесь выступает проводником в иные пространства и, следовательно, будет наполняться определенным смыслом. И совсем по-другому будет ориентирован взгляд посетителя музея. Пристальное внимание зрителя-эстета остановится как раз на «поверхности», художественная сторона будет иметь решающее значение. Оптически-метафизическая корректировка зрения не обязательно зависит от личных принципов человека — верующий или нет, эстет или профан, очень часто она зависит как раз от контекста, от конкретной ситуации, на что она программирует индивида и какое задание ему вменяет в данный момент совершить.

Пример с древнерусской иконой поучителен и в историческом «разрезе». Хорошо известно, что «открытие», уточним — художественное и эстетическое, иконы произошло в конце XIX — начале XX вв. Что же, до того времени икон никто не видел? С ними никто не сталкивался? И это при том, что в России уже по крайней мере 100 лет художественная жизнь бурно развивалась: Академия художеств ежегодно выпускала профессионалов, отнюдь не лишенных «художественного чутья». Тем не менее художникам-профессионалам XVIII и первой половины XIX вв., по праву занявшим почетное место в анналах российского и мирового искусства, «почему-то» даже не «приходило в голову» взглянуть на икону, пред которой они не раз и не два творили поклоны, как на артефакт. Недоразумение? Конечно же, нет. Просто для них сфера искусства не включала в себя на тот момент подобный род предметов. Они, иконы, находились под юрисдикцией иного, не художественного, культурного «отсека».

Аналогичное можно сказать и относительно феноменов, ныне хранящихся в музеях и «проходящих» по ведомству искусства, что дошли до нас из «седых» времен. Подавляющее большинство, если кропотливо изучить их исторические «биографии», создавались не для того, чтобы находиться в охраняемых сигнализацией витринах. При создании их творцы, конечно же, заботились об их репрезентативных (как сказали бы мы сегодня, художественных, «поверхностных») характеристиках, и даже очень. В противном случае они, истратив и истощив свою вещность (М. Хайдеггер), канули бы в небытие и не смогли бы возродиться для нас в полноте своих эстетических совершенств. Но сами репрезентативные аспекты — возможность или необходимость быть представленными для феноменологического восприятия — подчинялись прочим заданиям. Иначе говоря, художественность, как правило, «прикладывалась» к другой функции, которую призван был выполнять данный предмет. И кто знает, правы ли мы, придавая именно способности феномена порождать эстетическое наслаждение первостепенное значение, или правы наши далекие предки, для которых данный аспект не существовал или имел второстепенное значение, или и вовсе выступал как явный признак ущербности данного конкретного предмета (икона не может быть «слишком красивой» или «реалистической», дабы не прельщать и не смущать верующего).

В самом деле, где только не хранились, как только не использовались в прошлом великие шедевры! И это — не просто риторическое восклицание, но и отчасти некий предварительный вывод: для того, чтобы обозначить, какое место занимало искусство в той или иной конкретной культуре, необходимо, прежде всего, реконструировать с максимальной полнотой контекст эпохи, посмотреть, в каком культурном отсеке циркулировал артефакт и какую функцию там выполнял. Корректные процедуры таких «культурологических раскопок» требуют достаточно большой интеллектуальной работы, а также немалых психологических и «метафизических» усилий, направленных на то, чтобы удержаться и не «приписать» прошлому (людям) свои представления, свой культурный стандарт. Итогом «поисков прошедшего времени» может считаться уяснение того, в ведение какой «культурной формы» находился феномен. И лишь после этого допустимо делать какие-то заключения относительно того, какое место искусство (или искусства) занимало в системе данной конкретной культуры. Таким образом, выяснение значения будет с неизбежностью подразумевать ряд шагов и всегда опосредовано членением всего исследуемого массива базовой ковенциональной сеткой (культурным стандартом). Общий сценарий таких изысканий можно обозначить следующими пунктами: где помещался феномен; какую функцию выполнял, т.е. в каком «культурном отсеке» находился; его, артефакта, значение в пределах данного «культурного подраздела»; место и значение данной области в общей системе культуры.

Никаких более точных рекомендаций относительно места и значения искусства в системах прошлых культур сделать невозможно, ибо то, что ныне сгруппировано в одном культурном отсеке под завораживающим лейблом «искусство», ранее было разнесено по многообразным практикам. К тому же и сам артефакт при смене культурного стандарта часто мигрировал из одного «отсека» в другой, меняя и смысл, и характер циркуляция, а то и вовсе оставался за пределами внимания и интереса общества. Корректно говорить, допустим, о значении искусства в древнеегипетской культуре или в древнегреческой культуре, или в доколумбовой Америке и т.д. И каждый раз потребовалось бы заново переформулировать весь спектр возможных выводов. На изложение результатов подобных научных экспертиз потребовалось бы масса времени — целый годовой курс!

Поэтому ограничимся лишь уяснением того, какое место занимает искусство в нашей сегодняшней культуре. С известной осторожностью, не вдаваясь в пространные «специальные» умозаключения и принимая во внимание наличие иных точек зрения, в качестве исходной — рабочей — гипотезы, удобной в свете дальнейшего разворачивания повествования, предложим следующую. Под искусством здесь понимается вся совокупность предметов, действий, отношений и институтов, обладающих в рамках культурного стандарта четко фиксированной, ясно осознаваемой, широко распространенной и социально легитимной автономностью. Иначе говоря, об искусстве можно вести речь лишь тогда, когда «вещь» «производится, обменивается и потребляется» именно как артефакт, ее художественность обладает самодовлеющим значением, выводящим феномен за пределы любой другой, не художественно-эстетической сферы.