16 Март 2011

Философия Политики




Смех и жизнь
Своеобразную концепцию смеха развил французский философ Анри Бергсон*.
Бергсон считает, что смех является одной из характерных черт человека как «умеющего сме-яться животного»*.
Способность к смеху Бергсон относит к одному из проявлений рассудка, т.е. не столько к эмоциям, сколько к особой форме рациональной реакции. Бергсон утверждает: «(…) комиче-ское для полноты своего действия требует как бы кратковременной анестезии сердца. Оно обращается к чистому разуму».
Сущность комического Бергсон видит в том, что определенный ракурс взгляда обнаруживает в якобы «естественном» — «живом», «спонтанном», «органическом» — процессе черты механической заданности. «Внедрение механического в природу и автоматическая регламентация общественной жизни — вот два типа забавных эффектов», пишет он. Смешным является обнаружение механической («серийной», автоматической, аппаратной) природы того, что выдает себя за органическое. Оратор, в самый патетический момент речи опрокидывающий неуклюжим жестом графин, чихающая в минуту объяснения в любви дама, приглашение поэта, читающего вдохновенную поэму, съесть бутерброд — все это проявления механической природы человека, связанной с его телесностью, в тот момент, когда вся ситуация призвана, напротив, максимально отвлечься от нее и сосредоточиться на «высоком».
Поэтому смех вызывают куклы. Кукольное представление само по себе — вне зависимости от его содержания — заведомо вызывает смех. Справедливо и обратное — чтобы подчеркнуть комедийный характер представления актеры должны выражать «кукольность» действия.
Смех, который вызывает у нас имитация, подражание, есть следствие обнаружения в есте-ственном искусственной подоплеки. Подлинное никогда не вызывает смеха — ни подлинная красота, ни подлинное уродство, ни подлинное зло, ни подлинное добро. Смех рождается там, где обнаруживается фальшивость, подделка, неподлинность. Зазор между оригиналом и копией есть пространство рождения смеха.
Шут призывает к онтологии
Шут делает этот зазор зримым, привлекает к нему внимание. Обнажая искусственность и имитационность человеческого, шут призывает сконцентрировать внимание на том, что является источником жизни, полюсом бытия.
Человек склонен забывать, что он — лишь функция от внечеловеческих сил — высших и низ-ших, что он не является самодостаточным онтологическим началом. С точки зрения макси-мального гуманизма, индивидуум* управляется сложной системой сочетания божественных (духовных) и животно-механических элементов. Самое смешное, что он постоянно забывает об этом (или даже вовсе не подозревает), и ведет себя так, как если бы он был «нерасчлени-мым», «неразложимым» существом, действующим спонтанно и самовластно. Марионеткой, куклой, фетишем является само человеческое «я», и всякий раз, когда его вторичность («ди-видуальность») обнаруживается, возникает комический эффект.
Сюжет о «тайных праведниках»
На Руси традиция шутовства имела две разновидности. С одной стороны, это была право-славная, идущая от Византии традиция юродивых, с другой — местная древне-славянская дохристианская линия скоморохов.
Традиция юродивых, почти неизвестная в западном христианстве, является важной особен-ностью Православия*.
Это связано и с тем, что православное христианство более соответствует полноценной са-кральной традиции, нежели западное христианство, которое представляет собой именно «ре-лигию» (в узком понимании этого слова) *.
Традиция юродивых связана с темой «тайной святости».
Византийские источники содержат много сюжетов, посвященных этой теме. Структура большинства сюжетов про юродивых (как «тайных праведников») такова: святой подвижник, идущий прямым путем христианской аскезы на вершине своих подвигов задается вопросом — «есть ли еще большие подвижники, нежели он сам?». Другим вариантом этого вопроса является ситуация, когда святой подвижник задается каким-то другим вопросом, который находится в исключительном ведении Божества. Иными словами, реализовав человеческий потенциал совершенствования, аскет начинает интересоваться, что дальше и что выше. Ответ, который он обычно получает, имеет парадоксальный характер.
Например, приходя в поисках высшей святости в какой-либо монастырь, он обнаруживает при входе в него лежащую пьяную женщину. Он возмущается подобным кощунством*.
Позднее от старцев монастыря (или от ангела, в других версиях) он узнает, что женщина от-нюдь не пьянчужка, а великая святая, которая настолько смиренна, что старается специально вызвать брезгливость окружающих, изображая последнюю форму дипсомании, но на самом деле являясь постницей, молитвенницей и праведницей, во всем превосходящей старцев. Эта тайная святая практикует подвиг юродства.
Другие истории связаны с юродством в городах. Так, есть пример о чете двух юродивых, ко-торые подвизались на базаре, собирали тычки, насмешки и затрещины, представлялись убо-гими и неполноценными, иногда специально задирались к прохожим, чтобы добрать тумаков, но, вернувшись с базара, все остальное время проводили в молитвах, покаянии, посте и подаянии милостыни.
К разряду историй про «тайных святых», «тайных праведников» относятся и некоторые сю-жеты, не связанные напрямую с юродством. Так, в некоторых случаях, старец возжелавший узнать про то, кто более праведен, чем он сам, получает такой ответ: «это император». Пра-ведник, знающий о многих явно греховных и неправедных делах императора, удивляется — как это может быть? В ответ он получает следующее «объяснение»: «император очень любит бега, скачки, и когда он стоит на стадионе, его все время подмывает громко завопить, захло-пать в ладоши и другим способом выказать свое состояние волнения, но он делает над собой нечеловеческое усилие, и сохраняет полную непроницаемость, поэтому он и превосходит вопрошающего по праведности». Удивленный подвижник спрашивает снова: а есть ли еще кто-то, кто был бы, в таком случае, праведнее императора? Ответ: «да, есть, известный про-давец-зеленщик из такой-то лавки». Тут у подвижника удивление не знает предела: но ведь всем известно, что он обвешивает своих покупателей. Ответ: «да, обвешивает, но он страдает патологической жадностью и неистовой страстью к обману, и всячески сопротивляется бесу, поэтому обвешивает гораздо меньше, чем ему хотелось бы». После этого аскет начинает что-то понимать.
Притча о «судах Божих»
Архетипом историй про «тайных праведников» является история про «суды Божии». Она входит составной частью в «Коран» мусульман (так называемая легенда о Мусе — Моисее — и Хизре), но есть и в православных источниках — в книге «Поучений» этот текст читается на праздник «Введения Богородицы во Храм» *.