16 Март 2011

Философия Политики




Религия — а под религией в узком смысле следует понимать все же те традиции, которые ос-нованы на получение Откровения и связаны с теорией «творения» — со своей стороны, пред-ставляет «избирательное сакральное», т.е. взгляд на мир, где сакрально отнюдь не все, где одно сакрально (это область религии), а другое нет. Религия наделяет качеством сакрально-сти только «благую», «светлую» часть мира, только «добро», «высокое». Остальное оно отно-сит к профанному, к «области вне храма». В полноценном сакральном обществе храма как такого не существует, поскольку им является весь мир, а там, где культовые строения суще-ствуют, их стены не воспринимаются как нечто непроницаемое, как абсолютная преграда. Эти стены метафизически прозрачны*.
Когда сакральное переходит в формат религиозного, то определенная часть сакрального вы-тесняется, помещается на периферии, отсекается. Отношение к этой части варьируется — в каких-то аспектах оно полностью демонизируется, осознается как область «дьявола». В дру-гих случаях она включается в общую систему, но на особых правах.
Поэтому и жречество, переходя от статуса сакрального к религиозному, существенно меняет свои функции. Часть интегрируется в новые религиозные институты, становится клиром; другая часть выносится в область «магии», «колдовства», «эзотерических» организаций; третья начинает играть особую социальную, культурную — к ней относится фигура «шута» *.
Шут как носитель остаточной сакральности
Шут, таким образом, берет на себя в значительной степени «темную часть», «остаточное сакральное», и это во многом объясняет нам особенности этого персонажа. Фигура дохри-стианского друида (или славянского волхва) распадается в Средневековье на две составляю-щие — «серьезную», «положительную», «возвышенную» сакральность кардинала или епископа и «смеховую», «грубую», «приземленную» сакральность шута, скомороха. В обоих случаях обе части «расчлененного Мерлина» оказывают на структуру Политического самое серьезное влияние.
Возраст архаической фигуры трикстера доказывает, что подобные трансформации сакраль-ности, ее редукция могли иметь место и в более далекие эпохи, и переход к религиозной форме сакральности есть лишь один из эпизодов этого более длительного и масштабного яв-ления, чьи прецеденты уходят в глубокую древность*.
Сакральные атрибуты шута (шут и шаман)
Некоторые особенности поведения, костюма и жестов королевских шутов сближают их с древнейшим видом жречества — шаманизмом. Фигура шамана в определенном смысле может считаться архетипической.
Ортодоксальные традиционалисты (Генон, Эвола) видят в шаманах результат деградации более полноценной жреческой касты. Перманентисты стараются найти общие типологиче-ские черты между ними и другими типами жречества в разных культурах. Прогрессисты ви-дят в них, напротив, примитивную начальную ступень развития религиозного комплекса. Для нас важно просто сопоставить ряд их характерных черт с образом «королевских шутов».
Наряд шута всей своей структурой подчеркивает его странность, отличность, инаковость. Это, в каком-то смысле, «одежда наоборот» — отсюда задом наперед одетые башмаки, отсут-ствие рукавов и т.д. Одеяние шамана основано на той же идее. — Его костюм: вывернутая наизнанку шуба, гротескные украшения — часто из тех предметов, которые в данном культурном контексте украшениями не считаются, предметы быта, используемые не по назначению и т.д. Шаман в каком-то смысле, как и шут, есть «человек наоборот». Поэтому он иногда меняет пол, переодеваясь в одежду противоположного пола, ведет себя подчеркнуто странно. Костюм шамана подчеркивает «слияние противоположностей» — как и сам он объединяет миры посюсторонние с мирами потусторонними. Шаман сам есть «сочетание противоположностей».
Показательны симптомы «шаманской болезни», позволяющие распознать шамана. В пере-ломном возрасте будущий шаман начинает видеть странные сны: ему предстают разные не-обычные сущности, он впадает в ступор перед исполнением обычных для молодых людей племени заданий — рубка деревьев, рыбная ловля, охота. Ему становится «жалко» дерево, ры-ба «просит его не ловить ее», «зверь взывает к нему голосом предка» и т.д. Это признаки «ви-дения», т.е. контакта с иным миром, который призывает шамана к себе. Для обычных людей выражения «голос рыбы», «просьба дерева», «шепот ночных духов» звучат нелепо и гротеск-но. В принципе, это предмет для смеха, но смех этот сопряжен с особым напряженным по-дозрением. Нечто подобное — вполне зловещее — есть в репликах шута или невнятных речах юродивых.
Став шаманом, человек начинает носить атрибуты своего призвания. Это инструменты кам-лания. В первую очередь, бубен или трещотка. Издание странных неблагозвучных звуков — обязательная практика в ходе камлания. Погремушка шута и его колокольчики явно относят-ся к этому разряду. Звук погремушки и звон бубенцов обращают внимание на «остаточное сакральное», на мир духов — подобно тому, как колокольный благовест зовет людей к заут-ренней — к светлой стороне сакрального.
Древнейшим значением наделены и повадки шута — в частности, то, что он прыгает на одной ноге. Символизм «одноногости» (вариация — хромоты) тесно связан с культовыми обрядами зимнего солнцестояния: одна «нога» года переместилась в новый цикл, другая осталась в старом году. — Отсюда же одиночные башмаки и чулки под новогодней елкой, куда кладут подарки. В ирландском цикле легенд существовала особая категория особенно могучих демонических существ, называемых «одноногие». — Это фигуры ключевой точки цикла. Прыгая (или стоя) на одной ноге, шут призывает сосредоточиться на том миге, где происходит контакт двух областей — символически «старого года» и «нового года».
Одежда шута состоит из черно-белых заплаток — как у фракийских колдунов. Грасе д’Орсе считает, что это также намек на панцирь черепахи, символ мудрости. Черно-белый костюм — это также напоминание о глазах Аргуса — мифического существа, тело которого состояло из глаз. Это «сферическое зрение» соответствует пророческому схватыванию прошлого, на-стоящего и будущего в едином миге, в архетипическом неразрывном единстве. Это нагляд-ный образ «интеллектуальной интуиции».
Черно-белый цвет символизирует парадоксальное сочетание «света» и «тьмы», «ума» и «безу-мия», «добра» и «зла», которое и составляет, в определенном смысле, стихию сакрального в полной, еще нерасщепленной форме. Этот же символизм связан с моментом зимнего солнце-стояния — точкой года, где во многих древнейших культурах праздновались «великие мисте-рии». Обряды переодевания на зимние святки людей в странные одежды, в шкуры животных, параллельно с обрядовым колядованием — попрошайничеством — сохранились в Восточной Европе (в том числе в России) до сегодняшнего дня — они являются распространенным ритуалом рождественских праздников. Это воспоминания о древнейших архаических культах. Если «светлой» легитимизированной церковью точкой годового цикла, связанной с зимним солнцестоянием, является праздник Рождества Христова, то приуроченные к нему «святки», народные обряды и поверья, с ними связанные, отражают именно «остаточную сакральность».