16 Март 2011

Философия Политики




Благодаря идеям Юнга можно разделить сферу рассудка, где формируются различные теории о цели и векторе исторического процесса, и сферу бессознательного, где преобладает циклизм. Проекция юнгианских теорий на Политическое позволяет более детально просле-дить влияние исторических парадигм на разные уровни усвоения политических идей и идеологий: определенная часть политических теорий усваивается на уровне сознания, интегрируясь в рациональные модели Политического, другая же часть накладывается на архетипы бессознательного и интерпретируется в соответствии с ними. Это порождает концептуальные смещения, разбор которых позволит более адекватно изучить некоторые противоречивые, на первый взгляд, политические идеологии.
Пример устойчивых архетипов: скифы и вампиризм
Ценность юнгианского подхода можно проиллюстрировать следующим примером. Известно, что древние скифы имели обычай пить кровь поверженных врагов и есть их сердца — чтобы получить их жизненную силу, доблесть, храбрость и т.д. Это был мистико-магический риту-ал народа-воина.6
С точки зрения Юнга, древние обрядовые мотивы продолжают жить во снах, в коллективном бессознательном — что особенно ярко проявляется в случае психически больных людей. Вампиризм, каннибализм сохраняются на уровне архетипов, давая о себе знать в случае психической патологии. Периодически эти сюжеты проявляются открыто там, где защитные механизмы рассудка наиболее тонки — например, в культуре. Отсюда популярность мифа о графе Дракула, мода на тему вампиров.
В подобном случае прогрессисты сказали бы: человечество морально повзрослело, осознало «аморальность» поедания сердца поверженного врага, преодолело эту дикую невежествен-ную стадию.
- «Почему воины степей ели сердца?» — задаются вопросом прогрессисты.
— «Потому что были примитивными и неразвитыми!» — отвечают они.
— «Почему от этого обычая отказались?»
— «Потому что человечество стало более нравственным, более развитым, более современ-ным.»
Традиционалисты и радикальные консерваторы возразят:
— «Мы не понимаем сегодня сакральной логики, которая двигала скифами. Возможно, риту-альный каннибализм воинов имел отношение к мистериям посмертного существования душ, что было тогда намного важнее гуманистического пафоса. И вообще, гуманнее пить кровь противников, убитых в честном и равном благородном бою, нежели вести миллионы людей (в том числе мирных граждан) на механическую бойню современных войн, где нет места отваге и храбрости, мужеству и верности, где все решают деньги, нефть и машины…»
Традиционалисты еще и укорят наших современников за то, что те не занимаются канниба-лизмом, поставят им это в вину…
А «перманентисты», вооруженные концепцией коллективного бессознательного, со своей стороны утверждают:
— «Тот факт, что мы не едим сердце поверженного врага в реальности, никоим образом не отменило нашего глубинного перманентного бессознательного желания съесть это сердце. Мы проецируем этот порыв в область культуры: с удовольствием смотрим фильмы про вам-пиров, продолжаем видеть нескончаемые сновидения с этими сюжетами, вводим элементы вампирической моды в молодежный обиход, с нетерпением ждем телетрансляции сиквэла «Молчание ягнят».7 Образы и сценарии древних мистерий копятся в нашей душе, и когда рациональное сознание слишком жестко блокирует их появление на поверхности, они прорываются через кровавые мировые войны, революции, потрясающие воображение преступления. Жажда крови обязательно найдет себе выход в той или иной форме.»
По мнению «перманентистов», определенные установки коллективного бессознательного и психологические архетипы не меняются в человечестве независимо от изменения моделей рациональности.
«Коллективное бессознательное» в советский период
Еще один пример того, как можно приложить теорию коллективного бессознательного к ис-следованию Политического. На сей раз речь пойдет о советском этапе российской истории.
Подход к этой теме намечен у двух интересных авторов — Александра Эткинда8 в книге «Хлыст» и Михаила Агурского в книге «Идеология национал-большевизма».9
Здесь с разных точек зрения (у Эткинда — с литературоведческой, у Агурского — с политоло-гической) разбирается малоизвестная сторона большевизма в России — своего рода «парал-лельная идеология».
На первый взгляд, марксистская доктрина большевиков была прогрессистской — в соответ-ствии с марксистским учением о формациях, рабовладельческий строй сменился более про-грессивным феодальным, затем еще более прогрессивным буржуазным и, наконец, буржуаз-ный строй в России должен быть опрокинут и заменен еще более совершенным коммунистическим.
Социальное мышление (рациональное бодрствующее сознание) в большевизме было, безус-ловно, прогрессистским, и вся философская концепция истории была выдержана в модели поступательного развития. Но Агурский и Эткинд показывают, что внимательный анализ Октябрьской революции и описывающей ее литературы (в частности, стихов В.Брюсова, Н.Клюева, С.Есенина, А.Блока, романов и повестей Пимена Карпова и Андрея Платонова, книг и пьес Булгакова и т.д.) показывает, что под маской прогрессистского марксистско-ленинского мировоззрения скрывались древнейшие коллективно-бессознательные — мессиан-ские и эсхатологические — чаяния русского народа, копившиеся в расколе, русских сектах, хилиастических настроениях масс и значительной части «богоискательской» и правдоиска-тельской интеллигенции. На уровне бодрствующего сознания это было рациональное соци-альное учение, на уровне сна (архетипов, «коллективного бессознательного») — это был экс-перимент по построению «волшебного царства».
За внешне прогрессистской (преодолевающей прошлое) ментальностью большевиков скры-вались древние архетипы, которые в определенной мере разделялись простонародными сек-тантами и мистически настроенной интеллигенцией Серебряного века. Это древнее коллек-тивное бессознательное, — со своими символами, мифами и представлениями о волшебных измерениях райского бытия, где все — общее, принадлежит всем, где нет грани между сном и явью, где можно спокойно из сновидения вернуться в реальность, а из реальности отправиться в сновидение, где преодолены законы дневного тяготения, — и проявило себя в большевистской революции.10
Три философии политики
Если принять во внимание специфику описанных трех фундаментальных парадигматических подходов к истории, можно сказать, что не существует единой философии политики.
Выделение трех исторических парадигм позволят нам приступить к описанию трех разно-видностей философии политики (традиционалистской, перманентистской и прогрессист-ской). В зависимости от исторической позиции, на которой стоит тот или иной автор, будет меняться и сама методика исследования явления Политического, и соответственно, изучение политических институтов, партий и движений будет вестись абсолютно различными спосо-бами.