16 Март 2011

Философия Политики




Мы привыкли изучать мировую историю так: после пещерных людей идут египтяне и халдеи, потом тщательно описываются римляне и греки, далее варвары (готты, франки, галлы, славяне и т.д.), далее следует подробнейшая история Европы (если мы учимся в России, нам расскажут об Отечестве, но в основном с тех позиций, что в у нас было похоже на Европу, а что не очень). Национальная часть варьируется у арабов, индусов, латиноамериканцев или африканцев, а так называемая «универсальная история» остается постоянной. Причем «универсальность» этой истории по сути есть ничто иное как преобладающей в ней европоцентризм. Под «универсальной историей» человечеству предлагается европейский взгляд на мировую историю — с выделением соответствующих приоритетных объектов внимания.
Гумилев концентрирует свое внимание на евразийской степи, убедительно показывая, что, например, история противостояния тюркютов и эфталитов, киданей и чжурчженей, печене-гов и гузов и т.д. дает нам такое обилие исторического материала, включая напряженность и динамику событий, богатство человеческих характеров и изобилие политических оттенков, что мы забываем о греках, римлянах, Европе вообще, погружаясь в интенсивную стихию неизвестного, но насыщенного этнической, культурной, политической, технической информацией, евразийского мира. Оказывается, то пространство,5 откуда когда-то пришли в Европу и в древние цивилизации Азии (Индию, Китай, Иран, Ближний Восток и Северную Африку) кочевые племена завоевателей, составившие ядро политических элит большинства евразийских стран, было не «белым пятном», но культурным, многообразным, целостным и самодостаточным миром, переживавшим свои взлеты и падения, смены династий, религиозные реформы, войны и эпохи «вечного мира».
Если мы разовьем евразийское отношение к истории, то в определенный момент, мы станем описывать германо-кельтские отношения по аналогии с войной монголов против тюрков в арабо-мусульманском мире, только на западном мысе евразийского материка.
Гумилев убедительно доказывает, что наше отношение к истории в высшей степени пристрастно. Многое зависит от того, что мы берем за типовые реальности — сравниваем ли мы политическую историю стран Азии с Европой, или наоборот. Совершенно очевидно, что это в огромной степени зависит от того, на какую историческую модель мы ориентируемся, как понимаем вектор развития истории.
Пассионарные циклы и этногенез
Гумилев создал теорию «этногенеза», «пассионарных циклов», где история каждого этноса изучается как органическое явление.
Эта модель является классическим примером «перманентизма». История этноса, по Гумилеву, представляет собой законченный цикл. В начале этногенеза происходит т.н. «пассионарный толчок», когда критическая масса «пассионариев» создает из фрагментов различных этносов, находящихся в упадке (гомеостазе), новую общность, новый этнос, пребывающий в актив-ном состоянии. Он осуществляет завоевания, державостроительные походы. Далее следует «акматическая» фаза, где созидательный импульс достигает пика, создаются и укрепляются крупные царства, цивилизации. Затем начинается спад «пассионарности» — это период «золотой осени», эпоха создания шедевров культуры, расцвет искусств. И, наконец, происходит закат этноса, он распадается на составляющие, единый ритм падает, и остатки этноса либо впадают в состояние гомеостаза, либо вовлекаются в процесс этногенеза другой исторической общности.
Цикл этногенеза Гумилев считал равным 1 200 годам, что приблизительно соответствует конкретным данным о длительности известных нам исторических цивилизаций.
Отношение к истории, где субъектом выступает этнос как живой организм, подчиненный законам жизненного цикла, исключает представление о «стреле времени» или направленности истории. Каждое общество, каждый этнос имеет фазы подъема и упадка, и подчас разные этносы находятся на разных стадиях, что делает неуместным применение общей шкалы сравнительного развития этносов и цивилизаций. Циклы этногенеза отменяют «универсальную» историю, ее логику, ее направление, переводя всю историческую проблематику к исследованию конкретного этноса и сопоставления между собой функционально и типологически сходных циклов.
Теории Л.Н.Гумилева представляют собой последовательную и законченную модель «пер-манентизма».
Коллективное бессознательное К.Г. Юнга
Австрийский психолог Карл Густав Юнг разработал теорию «коллективного бессознательного», психической инстанции, которая является общей для всех людей и обладает автономной онтологией.
По Юнгу, сознание людей меняется, а бессознательное остается неизменным и самотождест-венным. Изменение рациональности, социальных моделей, культурных клише затрагивает поверхностный уровень мысли, глубинные архетипы остаются неизменными.
Коллективное бессознательное, по Юнгу, представляет собой особое психическое простран-ство, структурированное в соответствии с символическими комплексами, пронизанное ми-фами, сакральными сюжетами и т.д. Они определяют глубинные пласты психологии челове-ка — ткань сновидений, спонтанных реакций и толкований. Яснее всего «коллективное бес-сознательное» проявляется при психических расстройствах, когда оно выступает автономно, в обычном же случае оно скрывается под плотной цензурой рассудка.
Согласно Юнгу, видя сон, мы не просто имеем дело с субъективными переживаниями, об-рывками индивидуальных мыслей и желаний, но вступаем в особую объективную реаль-ность, мир архетипов. Эта реальность сна, структура «коллективного бессознательного» су-щественно различается у разных народов, хотя имеет и некоторые общие черты. Коллектив-ное бессознательное представляет собой «общественную душу», имеющую самостоятельное, независимое от отдельного человека (принадлежащего к данной конкретной общности) су-ществование. Объективная реальность архетипов оказывается несравнимо более устойчивой, нежели структуры человеческого сознания. По Юнгу, ключ к сознанию лежит в сфере бес-сознательного, а не наоборот.
Проекция юнгианских моделей коллективного бессознательного на философию политики приведет нас к перманентистскому ее пониманию (коль скоро существует некоторая посто-янная коллективная психическая инстанция, неизменная несмотря на трансформации струк-тур сознания).
По Юнгу, сознание становится «современным», но бессознательное остается «древним», «ар-хаическим», «диким», поскольку вытесненные из сферы бодрствования вечные мотивы оста-ются в душе, никуда не исчезают, концентрируясь в области тайных желаний, сновидений, запретных помыслов.
«Стрела времени», «прогресс» (или «регресс») затрагивают рассудочные структуры, «коллек-тивное бессознательное» живет своими перманентными циклами.