16 Март 2011

Философия Политики




Сегодня бытие длится ровно столько, сколько длится информационный выпуск, развлека-тельная передача или рекламный ролик. Точно так же в жизни людей: существование раз-дроблено на множество несвязных друг с другом моментов, заполненных случайными, раз-розненными впечатлениями — они тем «ценнее», чем «ярче», «контрастнее», «причудливей». Это — бытие в мгновении, оно остановлено в точке триумфа модерна. Мгновение останавли-вается только тогда, когда аннигилируется прошлое и будущее.
Модерн открывает свой нигилизм в тот момент, когда его программа выполнена. Это и пы-таются выразить термином «постмодерн» *. Модерн здесь заканчивается как процесс модер-низации, а еще точнее, исчерпываются последние остатки того (традиционного общества), чьим отрицанием он был. Сам модерн, напротив, максимально реализует свою программу. В принципе, в этой ситуации справедливее было бы говорить не о постмодерне (так как «по-сле» реализации программы модерна просто ничего не остается, точнее, остается «чистое ни-что», своего рода «tabula rasa»), а об «ультрамодерне» (Дугин А.Г. Постмодерн или ультрамо-дерн? // Философия хозяйства, 2003, №3, с. 14-19). Этот термин означает «модерн, доведен-ный до логического предела», «модерн в абсолютном, сверхконцентрированном выражении».
Другое дело, что в пост- или ультрамодерне проступает наружу его основное качество — его скрытый нигилизм *. Именно обнаружение нигилистической сущности программы модерна и придает его триумфу пессимистический характер.
Постмодерн и постистория
Теории «постмодерна» стали активно разрабатываться, когда советская система и социали-стические (марксистские) идеи начали стремительно уступать место либерализму *. Либера-лизм изначально являлся чистым воплощением модерна, отрицавшим, последовательно и методично, онтологию традиционного общества. Победив эксплицитные формы Политиче-ского, либерализм постепенно справился и с теми его проявлениями, которые пользовались языком современности, скрывая под ним иное содержание. Победа либерализма над социа-лизмом была «абсолютизацией модерна», достижением его своеобразного «акме».
Ф.Фукуяма справедливо заговорил о «конце истории» *. Раз модерну было больше нечего изживать, преодолевать, уничтожать, критиковать, разоблачать, то история кончилась. Но кончился ли сам модерн? *. Если понимать его как процесс десакрализации Политического (в его содержательном измерении), то, «да», кончился. Сакральность Политического исчер-пана. Но если понимать модерн как движение к конкретной цели — созданию новой само-стоятельной онтологии, онтологии модерна, то «нет», поскольку этой цели достичь невоз-можно, ибо чистая онтология модерна есть мезонтология, чистое ничто, т.е. она негативна, и в актуальности существовать не может. Формальные декларации модерна об освобождении индивидуума от всех сакральных границ и идентификаций в пределе дают исчезновение индивидуума как свидетеля онтологии, а следовательно, погашение самой онтологии. Коль скоро онтология сохраняется, программа модерна исполнена не до конца, но эта онтология постмодерна — тотально десакрализирована и, соответственно, дезонтологизирована. Это, своего рода, «мертвая жизнь, «бытие небытия».
Именно модерн в абсолютизированной форме является универсальной парадигмой совре-менности. Модерн преодолен не чем-то иным, но самим собой. В этом состоит амбивалент-ность этой категории.
Ультрамодерн
Термин «ультрамодерн» означает «модерн», впервые за все время своего существования ока-завшийся без явного противника, т.е. в новом абсолютном, безальтернативном качестве.
«Постмодерн» или «ультрамодерн» в экономике соответствует полной победе либерализма с соответствующим изменением природы последнего. Здесь происходит переход от старой экономики к «неоэкономике», «новой экономике» или «финансизму» *, при котором отверга-ются не только коммунистические или гетеродоксальные экономические теории «третьего пути», но и элементы нелиберализма, примешенные к либерализму.
Это — последний аккорд виртуализации экономики. Вместе с тем, можно назвать это «эконо-микой ультрамодерна».
И снова к правомочности термина «постмодерн». Модерн как процесс завершается. Но он устанавливается отныне как вечность мгновения, «вечное настоящее». Именно это Ж.Бодрийяр * называет «постисторией», волнообразным рециклированием экстравагантно перемешанных «deja vu». Конец модерна, в свою очередь, становится процессом, бессодер-жательным, репликативным, отражающим на тысячу ладов сам себя, иронично обыгрываю-щим неподвижность своей динамики, сверхзвуковую скорость своей стагнации. «После» мо-дерна не наступает ничего и не может наступить ничего. Иной парадигмой мог бы быть только возврат к парадигме традиционного общества. Это был бы, действительно, постмо-дерн. Это было бы подлинно иное, нежели модерн. Ведь и сам модерн был и есть иное, неже-ли традиционное общество. Но то, с чем мы имеем дело сегодня, никакого отношения к тра-диционному обществу не имеет. Скорее наоборот, это традиционное общество оканчивается только сегодня, а ранее оно продолжало сопротивляться — подпольно, подрывая модерн из-нутри своей настойчивой онтологией.
Этим процессам строго соответствует появление постполитики.
Что такое постполитика?
Постполитика не есть отрицание политики, но скорее абсолютизация политики как процесса модернизации. Этот процесс модернизации состоит в дезонтологизации Политического. Логически он завершается в тот момент, когда эта операция достигает цели. В Политическом более не остается сакрального измерения, все его составляющие оказываются произвольными, утрачивают автономное содержательное качество, составлявшее их собственное бытие и соединявшее их с другими социальными реальностями. Теряя онтологический объем, Политическое все более переходит в политику, что подразумевает постепенное уравнивание в этом процессе обозначающего и обозначаемого. Если отдельные моменты Политического и все оно в целом не имеют автономного бытия, то означаемое становится фиктивным, произвольным, гипотетическим. В таком случае, акцент перемещается на означающее, т.е. на сам «знак». Коль скоро вопросы политики становятся продуктом «коллективного договора», т.е. некоторой социальной условностью — наподобие условий сделки (которыми можно пренебречь или которые можно пересмотреть), то фиксируется лишь формальная сторона вопроса. Так политика все более смещается в сторону автономизации «знака» *.
Этот процесс обнаруживается на всем протяжении ХХ века в самых разных политических режимах. В тоталитарных режимах — фашизм, коммунизм и т.д. — возрастающую роль играла политическая пропаганда, которая внедряла политические тезисы с помощью массового гипноза, в полном отрыве от конкретной реальности, способной опровергать (или подтвер-ждать) пропагандируемые постулаты. Условность пропагандируемого «знака», легко меняв-шегося на противоположный, как демонстрируют гротескные антиутопии Д.Оруэлла * или Е.Замятина *, становилась самодовлеющей реальностью. В либеральном контексте нечто аналогичное достигалось более тонким способом — путем политической рекламы. Здесь по-литическая идея, партия или фигура приравнивается к товару, подлежащему максимально широкому распространению, и автономный «знак» приобретает «рыночную стоимость» неза-висимо от содержательной стороны. Во всех случаях система автономного «знака» в области политики подразумевает, что пропагандируемый или рекламируемый объект может быть совсем не таким, каким он представляется. Означаемое настолько второстепенно, что практически не имеет значения.