16 Март 2011

Философия Политики




Согласно Кону, «две наиболее известные формы тоталитаризма представляют собой новый выплеск древней «подземной революционной эсхатологии». Когда Маркс, Ленин, Гитлер и Геббельс провозглашали наступление нового общественного порядка и требовали истребле-ния врагов, они говорили на осовремененной и светской версии древнего радикального язы-ка. И бакинские комиссары, и эсэсовцы (…) а также их лишенные корней сумасбродные по-следователи были наследниками средневековых таборитов и анабаптистов Реформации»5.
Эти исторические аргументы подкрепляют либеральную идею о скрыто иррациональном характере коммунистического мировоззрения, о его близости к архаическим архетипам, то есть, о его «несовременной» природе.
Неолибералы таким образом утверждали, что социализм не является логически следующей за буржуазной демократией формой социального развития, «послезавтрашнем днем», но от-клонением от магистрального пути, «тупиковой ветвью эволюции», возрождением под новой маской древних иррациональных начал, преодоление которых и составляет смысл социально-го развития человечества. Иными словами, неолибералы помещали «левую» идеологию в разряд «консервативно революционных» (хотя сами социалисты, естественно, не признают такой классификации).
Философский смысл победы Запада в «холодной войне»
После Второй мировой войны фундаментально консервативная позиция — даже в довольно модернизированном (фашистском) варианте — была полностью маргинализирована и лишена права голоса. Язык современности одержал полную победу над теми, кто обращался на формальном уровне к языку Традиции. Структура двухполюсного мира, центрами которого были коммунизм (СССР) и либерализм (США), соответствовала глубинному разделению в рамках языка современности. Спор за соответствие современности в ее наиболее чистом и полном виде вошел в финальную стадию. Отныне он разворачивался между двумя парадигмами, и исторический результат этой идеологической войны — «холодной войны» — должен был определить победителя — политического и идеологического, идейного. В «холодной войне» решался фундаментальный вопрос истории идеологий: что более соответствует парадигме современности — либерализм или коммунизм? Если бы коммунизм (мировая революция) победил, из этого можно было бы сделать следующий вывод (к которому склонялись в свое время классические фундаментальные консерваторы — в частности, Р.Генон и Ю.Эвола)6: итогом развития духа Просвещения является «ультранигилизм», «ничто», идеологическая система, разлагающая комплексы рационального мышления и упраздняющая «политическое подсознание» во всех его проявлениях, создающая «нового человека» коммунизма, фактически, биоробота, лишенного внутренних качеств. Либерал-капитализм виделся как промежуточная стадия на этом пути. Но события 1989 (падение Берлинской стены) и 1991 (распад СССР) годов доказали иную историческую истину: именно либерализм явился оптимальной формой языка современности, в то время как советский социализм оказался завуалированной версией гетеродоксального и фрагментарного, но языка Традиции, «перелицованным архаизмом» в его эсхатологическом варианте. Иными словами, самооценка либералов и особенно неолибералов (Поппер, фон Хайек, Арон и т.д.), равно как консервативных революционеров и национал-большевиков (хотя и с противоположным знаком) оказалась корректной и точной, тогда как традиционалисты и коммунисты ошиблись в отношении объективной оценки действительного смысла «социализма» в его парадигмальном измерении.
Это заключение и стало «аксиомой философии политики XXI века».
Несоответствие, существовавшее между тремя основными идеологическими позициями и двумя базовыми языковыми парадигмами, по итогам «холодной войны» было приведено к ясной дуальной схеме: либерализм (как оптимальное соответствие языку современности) против всех его альтернатив (которые — какими бы они ни были — окажутся при ближайшем рассмотрении лишь сознательными или бессознательными версиями «языка Традиции»).
Выиграв противостояние с коммунизмом, США выиграли битву за сущность современно-сти, за ее фундаментальную парадигму.
В этом отношении историческая правота была за теми философами политики, которые дела-ли акцент на пристальном изучение структур идеологий, а не на формальной стороне их дискурсов. В практическом выигрыше остались неолибералы, которые верно оценили «архаический» аспект социализма, отстояв соответствие собственного языка «духу современности». Вместе с тем, правы оказались и консервативные революционеры, которые с самого начала настаивали на мобилизации всех архаических, традиционных парадигм в едином идеологическом фронте борьбы против «парадигмы современности» — по ту сторону «правых» и «левых». Современный мир нанес суровое поражение миру Традиции, но оно обнаружило и истинную карту проигравшей реальности, оказавшейся гораздо более обширным смысловым континентом, чем это казалось прежде.
Конвергенция
Начиная с 70-х годов идейная борьба между социалистическим и капиталистическим лаге-рями несколько притупилась. Началась т.н. «эпоха разрядки». Советские и американские по-литики повели осторожный диалог в целях уйти от жесткой ядерной конфронтации и упоря-дочить «гонку вооружений». В этот период многие стали проявлять повышенный интерес к «теории конвергенции»*.
Смысл этого проекта состоял в акцентировании общности происхождения либеральных и социалистических теорий из единой языковой матрицы — из парадигмы Просвещения и Французской революции. Сторонники этой концепции представляли собой, как правило, умеренных социал-демократов, для которых идея «социалистической революции» была столь размытой, что практически совпадала с идеей «социалистической эволюции». С их точки зрения, противоречия между либерализмом и социализмом не носят принципиального характера, и могут быть сняты на основании общегуманистических, экологических, прагматических предпосылок. Наблюдая угасание революционного пафоса в Советском Союзе, с одной стороны, и растущую популярность умеренно социалистических идей в капиталистических странах, с другой, сторонники теории конвергенции выдвинули проект диалога между двумя системами, призванного, в конечном итоге, привести к их слиянию — в политическом, экономическом и мировоззренческом аспектах. Выступавшие с подобных позиций идеологи подходили к вопросу противостояния социализма и капитализма с чисто формальной позиции, перетолковывая марксизм в умеренном социал-демократическом ключе, с одной стороны, и настаивая на «прогрессивной» роли буржуазной демократии, способной, по их мнению, к дальнейшей эволюции в сторону социализма, с другой. В отличие от крайних либералов и неолибералов (представлявших в эту эпоху, окрашенную социалистическими симпатиями и повышенным интересом к марксизму, явное идеологическое меньшинство), они не обращали внимания на «архаические» элементы в социализме, игнорировали «политическое бессознательное», составлявшее неформальную, но фундаментальную преграду для сближения либерального и коммунистического мировоззрений.