16 Март 2011

Философия Политики




- либерализм (правый и левый),
- социализм (коммунизм).
Между ними складывались отношения по линии «старое» — «новое». За «старое» выступали традиционалисты, за «новое» — либералы и социалисты. Лагерь сторонников «нового» разде-лялся на «эволюционеров» (либералов) и «революционеров» (социалистов). Можно сказать, что либералы были за «новое», а социалисты — за «новейшее».
Кортес против Прудона
Показателен в этом вопрос исторический спор ультраконсерватора католика Доносо Кортеса с теоретиком анархизма Жозефом Прудоном. Разочаровавшись в монархах, не способных остановить либералов и нигилистов-коммунистов, Кортес воспевал инквизицию, разрабаты-вал «учение о диктатуре», призывал к прямым репрессиям против всех политических прояв-лений современности. На это анархист и богоборец Жозеф Прудон отвечал ему знаменитым: «Allume!» («поджигай!» — исп.), имея в виду («это мы уже проходили в истории неоднократ-но…»). В этом споре крайностей либералы, казалось, были строго посередине. Кортес сетовал, что либералы, хотя и боятся социалистов, объективно им подыгрывают. Прудон, со своей стороны, считал, что либералы, напротив, суть «завуалированный Кортес», что Кортес лишь открыто проговаривает тайные помыслы буржуа, напуганных революцией.
Иными словами, либеральная парадигма философии политики в XIX (и, в определенной мере, в ХХ веке) казалась не самостоятельной позицией, но транзитивным, переходным моментом от крайней реакции (Кортес, де Бональд, де Мэстр) к социализму, коммунизму, анархизму (Маркс, Прудон).
Политическое бессознательное
Но политическая история ХХ и особенно его последних драматических десятилетий показа-ла, что между тремя основными политическими идеологиями соотношения гораздо более сложные и неоднозначные. Победа марксизма в России и некоторых других странах Восточ-ной Европы и Азии позволила более внимательно проследить глубинные основы этого мировоззрения, обнаружившего многое из того, что было неочевидно и непредсказуемо на прежних этапах истории.
По мере того, как парадигма современности укреплялась и занимала центральные позиции в европейском обществе, политические возможности фундаментального консерватизма со-кращались, маргинализировались. Позиции де Местра или Доносо Кортеса становились не-приемлемыми даже для традиционных элит, эволюционировавших в сторону новых буржу-азных отношений, при сохранении лишь внешнего фасада прежних феодальных привилегий.
Однако парадигма традиционного общества как язык, структурная база, была заложена го-раздо глубже, нежели система современных дискурсов, основанных на альтернативном язы-ке современности, которая побеждала по форме и на поверхностном уровне, но вглубь чело-веческой психологии, в «политическое бессознательное», проникала лишь фрагментарно и с большими трудностями. Можно сказать, что в XIX веке «язык современности» одержал фор-мальную победу, но до полноценного вытеснения «языка традиционного общества» было еще далеко. Этим и объясняется важнейшее для постижения философии политики обстоятельство: значительный объем идеологий и политических учений, формально построенных по логике «языка современности», на более глубоком уровне выдает преобладание именно традиционной парадигмы. Так «политическое бессознательное» перетолковывает рациональный срез политического мышления.
Новая карта идеологий
Трудно переоценить значение вышеприведенного тезиса для философии политики, так как в этом случае мы имеем дело с совершенно новой картой политических идеологий, основан-ной на выделении новых критериев классификации политических феноменов. Если исходить из разделения на формальный язык Политического и на его глубинный парадигмальный уровень, мы получим следующую картину.
Языки консерватизма
Фундаментальный консерватизм представляет собой парадигму традиционного общества и по форме (традиционалистская идеологическая рационализация) и по содержанию (холизм, сакральное). Два языка — язык сознания и язык бессознательного — здесь до определенной степени совпадают, образуя единый язык1.
Единый язык либерализма
Либеральная, буржуазно-демократическая модель представляет собой парадигму современ-ности на уровне рационального и стремится спроецировать ее в «политическое бессозна-тельное», чтобы радикально видоизменить его, очистив от архаических напластований и превратив в «чистый лист». В действительности, это задача по отмене «политического бессознательного», по психотерапевтическому переводу его непроявленного содержания (осознанного как «комплексы», «пережитки», «предрассудки», «оговорки» и т.д.) в поле рассудочного анализа — с тем, чтобы продемонстрировать его «несостоятельность». Либерализм стремится упразднить парадигмы традиционного языка и на формальном и на глубинном уровнях. Поэтому здесь следует говорить о том, что либерализм представляет собой язык современный и по форме и по содержанию.
Языковые парадигмы социализма
Социализм, в свою очередь, явление более сложное. Если бы он был на самом деле именно тем, за что он себя выдавал, и как его понимали до определенного времени и сторонники и противники, он должен был бы настаивать на еще более радикальной операции в отношении «политического бессознательного», нежели либерализм. Однако все обстояло прямо проти-воположным образом. Социализм, и особенно коммунизм, отвергали в первую очередь именно буржуазно-капиталистическую либеральную рациональность, формальный язык ка-питала. Используя его и заимствуя некоторые его правила, социализм строил собственную модель языка, основанную на радикальной оппозиции базовым установкам либерализма. Бу-дучи по видимости наиболее радикальным дискурсом в рамках языка современности, социа-лизм и особенно коммунизм обращались к иным языковым парадигмам. Развитие и преодо-ление либеральной идеологии в сторону еще большей «современности» не могло привести ни к чему иному, как к полному «нигилизму», в котором любой артикулированный язык растворялся бы в молчании и пустоте. Если даже либеральный язык казался коммунистам завуалированным изданием «языка традиции», то им оставалось только чистое «ничто»2.
Радикализм операции по слому буржуазного языка и логически из этого вытекающий ульт-ранигилизм на деле давали обратный эффект: отказ от парадигмы буржуазной рационально-сти (и от формальных изданий догматической рациональности относительно недавних вер-сий традиционного общества) приводил не к пустоте, а к пробуждению самых глубинных архетипов, спящих на дне «политического бессознательного». Таким образом, социализм и коммунизм, формально следуя некоторым предпосылкам современного языка, в действи-тельности, обращались к изначальным, глубоко скрытым пластам человеческой психики, сформировавшимся на ранних стадиях традиционного общества, предшествующих догмати-ческой формализации монотеистических учений.