16 Март 2011

Философия Политики




Такое понимание низших каст (масс) приводит к очень интересному выводу: то, что воспри-нимается как «неязык» является изначально «языком», но только «иным языком». Следова-тельно, видимость хаоса есть следствие незнания о конкретном коде порядка. Те этниче-ские группы, которые интегрируются в общество победителей на негативной основе (без признания их идентичности), переходят искусственно в состояние «безмолвия» и «неразум-ности», с нулевым индексом политической эпистемологии5.
Но если бы мы захотели исследовать систему политического «безмолвия» более пристально, мы обнаружили бы в ней — подчас полустертые — останки иной языковой системы (в широ-ком смысле — иной символизм, иное представление о структуре Политического и т.д.).
Такая картина имеет прямую параллель и в парадигмальном смысле. Шудры, рабы («массы»), будучи инертны к доминирующему дискурсу и слабо рациональны в процессе политическо-го выбора, при этом являются не просто фоном и «белым шумом» общества, но носителями теневых, полустертых парадигм, фрагментов предшествующих языков, помещенных в под-земные регионы полузабытых смыслов. Это поле составляет «политическое бессознательное», а на уровне традиционного общества — это фрагменты предшествующих форм традиции, об-рывочные культы «старых богов».
Именно по той причине, что «пустые», «безмолвные» и «неразумные» массы являются тако-выми лишь по отношению к языку властной элиты, а на самом деле, они продолжают ос-таваться носителями глубоких архаических парадигмальных пластов (систем древнего сим-волизма), контрэлита, носители «параллельной сакральности» и парадигмального нонкон-формизма часто обращаются к ним в поисках опоры для осуществления революционных за-мыслов и находят в них эту опору. Здесь они ищут не материальной поддержки и податливой ко всему некритичной инерциальной косности, но спящих парадигм, полузабытых языков, активация которых способна вызвать к жизни глубинные и действенные энергии древних символических систем. В таких случаях мы имеем дело с «сатурналией»*, с «эвокацией* древних божеств», которых правящие элиты обычно помещают в «ад», в «подземный мир». В революции масс всегда участвует этот древнейший архаический элемент.
Многие крестьянские восстания в Китае были вдохновлены даосскими монахами, которые таким образом протестовали против доминации конфуцианской системы. Чернь и шудры были парадоксальной опорой для шиваитов — индусского направления самого крайнего ин-дусского мистицизма. Христианство в первые века находило широкую поддержку римского плебса, рабов, покоренных римлянами народов.
В этом смысле, показательно, что первая страна, где удалось осуществить большевистскую революцию, была аграрной, населенной архаическими массами, которые переинтерпретиро-вали революционный язык марксизма в соответствии с очень древними архетипами и национал-сектантскими парадигмами и т.д.6
Массовое общество и эпистемологическая мутация
Политическое в современном контексте оперирует с языком более прагматично и технологически. Навязывание языка происходит с помощью точно просчитанных методологий, основанных на строгом учете особенностей коллективной психологии. Если на предшествующих этапах истории внедрение языка происходило путем прямого — подчас агрессивного — навязывания его матрицы, то сегодня все более прибегают к методам тонкой манипуляции. Идеологическая борьба и методы прямолинейной пропаганды заменены на более изощренные технологии. «Soft ideology» старается представить себя не как полноценную «идеологию», а как нечто «само собой разумеющееся». Широкое вовлечение масс в политику, по крайней мере, видимость этого процесса в демократически ориентированном обществе, требует перестройки отношения к языку. Если ранее «молчание» масс гарантировалось их социальным (кастовым) местом в иерархии, не дававшим им возможности освоить грамматику языковых структур элиты, понимать и формулировать дискурсы (что гарантировало элитам свободу властвования), то сегодня элитам приходится поступать более изощренно, скрывая от масс парадигмы не завесой социальной иерархии, а утонченной стратегией социально-политической манипуляции.
По сути все осталось по-прежнему: есть политические элиты, осознающие правила полити-ческого языка, и есть «молчаливое большинство», невежественное в отношении этих правил. Но нормативы демократии требуют скрывать, вуалировать это обстоятельство, внушая массам, что навязанный политическими элитами политический императив является их «сво-бодным» и «осознанным» выбором.
В этой связи возникает интересное явление: молчание и непонимание начинают выдаваться за высказывание и эпистемологический акт. Слепо и некритически подчиняясь навязанному и никак не аргументированному, подчас иррациональному приказанию политических элит, современные массы (в отличие от шудр традиционного общества) искренне убеждены, что они «делают это сами». Полное непонимание политического языка выдается за «уверенное владение им», жесткая система угнетения, власти и контроля — за «индивидуальный произвол, свободу и вседозволенность».
Данное обстоятельство не затрагивает сути властных отношений, но влияет на их форму.
Политическая эпистемология и ее критерии, градации социально-политических типов в их отношении к пониманию языковой парадигмы — все это остается принципиально неизмен-ным. Единственная разница состоит в том, что эта система доминации описывается на офи-циальном языке как нечто прямо противоположное, выдает себя совсем не за то, чем она является. Власть и рабство, верхи и низы, господа и слуги в традиционном обществе называ-лись своими именами. Понимающие политический язык и способные к рациональному по-стижению Политического относились к элите. Не понимающие — к массам. В либерально-демократической системе эта простота существенно исказилась, «понимание» и «непонима-ние» политического языка перестали быть эксплицитными критериями; массам внушили, что они есть составная часть элиты, элиты принялись выдавать себя за часть массы. Нулевая эпистемологическая компетентность в Политическом была приравнена к ненулевой. Это сказалось и на элите: она стала «играть в народ», «опрощаться», становиться все более и более популистской, имитировать «обыденное сознание». Раз прямое невежество стало оцениваться как определенная («своеобразная») компетентность, то реальная компетентность начала маскироваться под «спонтанную догадку», выражение conventional wisdom.
Такое смещение породило раздвоение эпистемологического процесса: взаимодействие соци-альных групп со структурой политического языка иерархизировало эти группы (первый акт), а потом вуалировало эту иерархизацию, выдавая ее за ее отсутствие (второй акт). В этом со-стоит специфический «заговор» между элитами и массами современного общества: массы соглашаются подчиняться под видом «соучастия во власти», а элиты соглашаются прикиды-ваться «простыми парнями» и выдавать властвование за «невластвование».