16 Март 2011

Философия Политики




В традиционном обществе познание политической реальности, эпистемологическое соуча-стие в ней означает познание символической стороны вещей. Задача процесса познания По-литического сводится к выяснению символического значения любого института, социально-го уложения или правила и его истолкованию через интегральный вселенский символизм.
Касты и типы познания
Метафизика каст связана с онтологией и космологией. Символический язык традиционного общества дифференцировался применительно к каждой из каст. Можно сказать, что у каж-дой касты был свой язык, который представлял собой определенный диалект общего поли-тического языка, лежащего в основе данной конкретной традиции.
Если воспользоваться вышеприведенной схемой о трех вариантах постижения политическо-го языка, мы получим точное соответствие системе каст.
Жрецы, брахманы сосредоточены на познании глубинного парадигмального языка, его структуры. Поскольку Политическое в кастовом обществе не выделено из всеобщего, все-ленского, то жрецы постигают Политическое через всеобщее. Они универсально компетент-ны, так как созерцают напрямую систему символов, постоянно и активно взаимодействуют с ней. Это парадигмальное познание, которому в современной картине приблизительно соот-ветствуют та идеологическая или интеллектуальная элита, которую мы определили как «по-литических лингвистов». Брахманы имеют дело с языком и языками. Особенно компетентны в этом, как правило, представители параллельных эзотерических иерархий, сект и экстреми-стских форм сакральности, а также те представители конформного языка, кто призван про-тиводействовать нонконформизму.
У брахманов символической целью жизни считается «дхарма», парадигматический универ-сальный закон бытия. Его они и познают сквозь все аспекты реальности, включая политику. В грамматике им соответствует существительное (неподвижность). Жреческое начало свя-зано с повышенным вниманием к парадигме.
Кшатрии (воины) и вайшьи (труженики) действуют в рамках заведомо заданного языка, имея дело с высказываниями, дискурсами. Они с разной степенью ясности и легкости способны изъясняться и понимать корректно составленные символические речи.
Собственным «языком» касты воинов (точнее, диалектом общего сакрального языка) являет-ся язык эмоций, желаний, тонких психических энергий. Символизм здесь, как правило, окра-шен в эмоциональные тона, несет в себе психологическую нагрузку.
Символической целью жизни кшатриев индуизм называет «желание» («кама»). Политико-символическая эпистемология кшатриев окрашена эмоциональным, волевым и чувственным началом. Сфера психической жизни является здесь необходимой опорой для символизма, который осваивается через напряженную жизнь души. Это — символизм чувств и желаний. Воины познают Политическое (и заложенный в нем универсальный символизм) через энер-гетические потоки соучастия в действии. В грамматике им соответствует глагол. Воинам близок стиль синтагмы.
Труженики, вайшьи, представляют собой материализацию воинского начала. Это подвид социального типа, компетентного в восприятии политического дискурса. Среди людей, понимающих Политическое как высказывание, есть разные уровни: те, кто понимают хорошо и так же хорошо изъясняются, а есть те, кто понимают и изъясняются хуже (но все же удовлетворительно). Ко второй категории относятся вайшьи — третья каста. Ей внятен политический дискурс (в традиционном обществе сопряженный с символизмом). Но этот дискурс должен быть оформлен в ощутимые, материальные формы, опредмечен, овеществлен. Вайшьи осознают символическое значение вещей, способны его распознать и оперировать с ним, но для этого им требуются сами вещи. Язык вайшьев — это язык вещей, которые являются для них внятной опорой для символов.
Символической целью жизни вайшьев индусы считают «артха», что на санскрите означает «предмет», «искусство», «ремесло». Они имеют дело с сакральными вещами и познают Поли-тическое через символизм труда и хозяйствования. Им соответствуют синтагма (как и вои-нам) и дополнение как часть предложения.
Низшая каста, рабы, шудры в индуизме, осознают структуру языка сакрального лишь фраг-ментарно и разрозненно, оставаясь вне политического дискурса, который к ним не обращен и их не затрагивает. В социально-политическом смысле они «безмолвны» и в речи не участвуют, представляя собой даже не объект воздействия, но скорее, фон, помехи, «белый шум» общества, в лучшем случае — междометия, ошибки, опечатки, оговорки. Здесь кончается язык и символизм, и начинается сфера ночного хаоса, лишенного света парадигмы.
Индусы считают, что у шудр нет символической цели жизни, их соучастие в политике про-исходит косвенно, опосредованно через высшие касты. Сам раб ничего или почти ничего не смыслит в языке, за него понимают другие, более высокие касты (социальные типы). Шуд-рами управляют не с помощью слов, но с помощью прямого насилия, языком силы или вну-шения, суггестии, как с животными. Раб получает приказание «выкриком», подобным выкрикам погонщиков слонов, быков, лошадей или гусей. Он различает интонацию, а не содержание, внимателен к общему настрою высказывания, а не к его структуре. Будучи вне языка, шудра не рефлексирует, не осуществляет выбора, не включает рассудочный механизм при принятии решения, которого он также не принимает (за него принимают другие). Шудра максимально деполитизирован, его включенность в процесс постижения Политического минимальна.
Молчаливое большинство хранит следы древних языков
Следует остановиться несколько подробнее на феномене «шудр», безгласных, невнятных, социально «мычащих» масс. Одна из наиболее убедительных гипотез о происхождении касты шудр в индуизме, — и шире, о происхождении института «рабства», в какой-то мере являющегося аналогом касты шудр в других типах традиционного общества, — утверждает, что изначально эта каста формировалась из иноплеменников, завоеванных или взятых в плен в результате военных действий или набегов4.
Это очень важный момент: социально безгласными оказываются изначально люди, которые не понимают языка победителя, так как говорят на другом, своем собственном языке. Попав в поле силового контроля другого языка, они теряют право голоса и понимания сразу в двух смыслах: политическом и лингвистическом. Их собственный язык приравнивается победителями к «неязыку», к «тарабарщине», к «немоте» (сравни старославянское слово «немцы», обозначавшее ранее всех иностранцев — от слова «немой», «немота»). Можно предположить, что эта изначальная лингвистическая ситуация замораживается в институте рабства (каста шудр), и языковая инаковость приравнивается к низшей касте, закрепляется как таковая. Поколения потомков первых завоеванных народов, уже вполне освоившие преобладающий разговорный язык, все равно остаются в униженном положении, и система политического языка институционализирует социально те обстоятельства, которые ранее были лингвистическими.