16 Март 2011

Философия Политики




В определенном смысле, политическая идеология претендует на то, что она и есть пара-дигма Политического, поскольку она подает себя в качестве универсальной инстанции, от-талкиваясь от которой можно вынести любое суждение по любому поводу. Однако здесь су-ществует важный зазор между идеологией, претендующей на роль парадигмы Политического, т.е. на роль «языка» (в соссюровском понимании), и самой парадигмой. Дело в том, что идеология является проявленным и актуальным сводом принципов, и поэтому, если встать на позицию более глубокого парадигмального исследования или просто на иную идеологиче-скую позицию, она может быть, в свою очередь, рассмотрена лишь как одно из «высказыва-ний» наряду с другими. Или иначе: идеология выполняет функции «языка» и парадигмы для тех, кто ее разделяет, выбирает, с ней полностью солидарен и согласен строить дискурс по ее законам. Для тех, кто оспаривает (по тем или иным причинам) ее правомочность, она не бо-лее, чем синтагма, подлежащая дополнительному истолкованию и дешифровке. Но дешиф-ровка идеологии должна вестись на ином «метаязыке», нежели «политический язык» этой идеологии.
Чтобы лучше понять этот нюанс, обратимся к марксизму. Марксизм как идеология является для самих марксистов «языком», который предопределяет их высказывание в отношении всех явлений и событий мировой истории. Марксисты описывают и оценивают и сам мар-ксизм и иные идеологические и политические явления с позиции марксизма, здесь мы имеем дело с замкнутой цепью: идеология хочет стать языком. Истолкование идеологии марксизма с позиции альтернативной, но не менее глубоко и парадигмально осознанной идеологии — например, с позиции идеологии либерализма у Р.Арона или Ф. фон Хайека — дает совершенно иное представление о ее функции: развеивая гипноз языка, навязывающий системы очевидностей через методологию внушения, идеологические противники низводят марксизм до разновидности «иррационалистической теории, оформляющей архаические эсхатологические мотивы в социально-экономических терминах». Сами марксисты платят либералам той же монетой, истолковывая схоластику буржуазной философии в жестких классовых терминах «как интеллектуальную методологию угнетения и эксплуатации». Консервативные революционеры, со своей стороны, поступают с марксизмом еще более интересно: в целом соглашаясь с оценкой либералов относительно архаико-эсхатологической и мифологической природы коммунизма, они рассматривают это не как аргумент «против» этой идеологии или повод для ее «дисквалификации», но как аргумент «за» нее.
Либералы отвергают марксизм как рядоположенную и альтернативную парадигму по отно-шению к их собственной, а консервативные революционеры, напротив, видят в коммунизме одну из возможных формулировок собственной позиции, требующей уточнения, коррекции и помещения в новый концептуальный контекст.
Язык как средство политической пропаганды
Второй уровень «политического языка» — это уровень прагматический, связанный с методо-логией внедрения и пропаганды (в первую очередь, самого «языка»). Здесь речь идет о со-ставлении реальных политических дискурсов по разным поводам и применительно к разным обстоятельствам, отталкиваясь от идеологической платформы. Пользуясь «политическим языком» для оценки происходящих событий, формулировки проектов, выдвижения конкретных программ, его носители не просто достигают конкретных целей, связанных с укреплением (и подчас повышением) своего властного статуса, но и консолидируют энергию внушения идеологических предпосылок, которые могут навязываться косвенно. Строя конкретную политическую речь касательно того или иного социального явления, носитель «политического языка» опирается на идеологию, сообразуется с ней, но совсем не обязательно проговаривает механизм этого процесса. В обыденной речи мы не сопровождаем каждую фразу ее морфологическим или синтаксическим разбором, но, безусловно, учитываем морфологию и синтаксис. Поэтому «политический дискурс» либерала совсем не обязательно должен содержать проговаривание важнейших предпосылок либеральной идеологии («десакрализация», «индивидуализм», «императив свободы от» и т.д.), но он обязательно все это подразумевает. «Политический язык» сам по себе — к чему бы он ни обращался — уже есть пропаганда, поскольку он подспудно навязывает как «нечто очевидное и само собой разумеющееся» определенные идеологические предпосылки, которые, будучи изложенными открыто, могли бы вызвать сомнение, критику, несогласие или отторжение.
На этом (втором) уровне «политического дискурса» технические термины из словаря идеоло-гии встречаются эпизодически: в тех политических системах, которые принято называть «тоталитарными»*, апелляция к идеологии и использование ее терминологии, как правило, происходит открыто и насыщенно.
В других случаях, как например, в случае либерализма, эти прямые заимствования ограниче-ны и ненавязчивы: идеология внедряется не столько методом прямолинейной пропаганды, сколько косвенно — путем намеков, подсказок, предложений сделать «самостоятельный сво-бодный выбор» (между двумя принципиально одинаковыми предложениями) и т.д. Эта раз-новидность политического воздействия получила название «soft ideology» (англ. «мягкая идеология»).
Политический язык выдает себя за неполитический язык
В определенный момент «политический язык» переходит на третий уровень, где он полно-стью отказывается от «технологической» политической терминологии, от формы фронталь-ной и очевидной пропаганды, и сливается с повседневным языком, маскируясь уже не под очевидность потенциального, но под очевидность актуального. Это последняя хитрость «политического языка» — выдавать себя за «неполитический язык». Обычно это называется «популизмом»* или «оппортунизмом»*, т.е. ситуацией в которой представители определенной политической линии перестают ставить акцент именно на ней и конъюнктурно подстраивают свои высказывания под непосредственные ожидания масс, внешне сообразуясь со случайным, но ситуативно значимым набором взглядов и ценностей.
Это — предельный случай, в котором можно различить две разновидности. Иногда такое по-ведение является политической тактикой, направленной на то, чтобы за счет «банальности» и «очевидности» высказывания, прагматически усилить позиции в социальной системе, что в дальнейшем будет использовано в политических целях на благо идеологии. Вышеупомянутая «soft ideology» относится к этой категории.
В другом случае мы имеем дело с последней стадией вырождения Политического и подлин-ным растворением «политического языка». Если политик становится прямой проекцией конъюнктурных ожиданий и следует за настроениями масс без всякой дальней цели, рас-сматривая укрепление своего социального статуса как цель в себе, мы имеем дело с «концом политики» и остановкой полномочий «политического языка». Этот предельный случай включает в себя и конъюнктурное манипулирование с разрозненными и противоречивыми фрагментами разных «политических языков» для достижения того же неполитического результата: социального успеха, комфорта, материального благополучия. Именно это принято называть сегодня «политтехнологиями».