16 Март 2011

Философия Политики




Основателем толкования Политического через стихию власти был Фридрих Ницше. В своей книге «Воля к власти» («Wille zur Macht») он афористически описывает различные проявле-ние «властного инстинкта», пронизывающие человеческую историю, культуру, философию и т.д. Ницше предлагает не объяснять власть, исходя из других социальных, экономических, психологических предпосылок, но, напротив, взять это явление за базовую категорию, и объяснять через власть, через «волю к власти» все остальное. Такой подход является вполне приемлемым для философии политики в широком смысле слова: мы вполне можем истолковать основные аспекты человеческого бытия именно как «высказывания» власти.
В технологическом смысле сходных воззрений придерживались и представители неомаккиавелизма (В.Парето, Р.Михельс, Г.Моска).
Развивая идеи Ницше, французские структуралисты (особенно Жорж Батай, Мишель Фуко, Жиль Делез) функционально приравняли власть к языку, и это отождествление дало инте-ресные методологические результаты.
Революция языка и политическая революция (Маркс и Малларме)
Существует интересная аналогия между двумя высказываниями: революционного теоретика Карла Маркса и французского поэта-символиста Стефана Малларме.
Маркс утверждал, что «раньше философы стремились объяснить мир, мы должны его изме-нить». Стефан Малларме полагал, что «необходимо изменить язык» (франц. «Il faut changer la langue»). Эти два проекта революции — социально-политической и эстетической — с точки зрения структурализма, функционально суть одно и то же. «Изменить язык» означает изме-нить парадигму, т.е. радикально упразднить одно мировосприятие и утвердить другое, аль-тернативное. Социальная и политическая революция начинается с изменения языка, а если она удается, она обязательно реформирует язык окончательно. Изменение властных структур отражается в изменении языка, но верно и обратное: парадигмальное изменение языка сказы-вается на структуре политической власти.
Политическое учение Маркса построено на том, как изменить классовую природу власти, перейти от доминации капитала к диктатуре пролетариата. Это предполагает смену парадигм. То, что было «дополнением» в буржуазном обществе, должно опрокинуть социально-экономическую иерархию и занять место «подлежащего». Но это уже другой язык, и он требует новой грамматики.
Стефан Малларме и другие поэты-символисты в своих поэтических экспериментах ломают грамматику языка, уводя читателей в миры намеков, догадок и парадоксов. Подчас трудно понять, где подлежащее, где дополнение — искусные манипуляции со словом создают эффект новой реальности, свободной от банальных клише рассудка. Эстетическая революция символизма — прямой функциональный аналог революции политической. В ХХ веке художественное движение сюрреалистов, продолжавшее линию символизма, напрямую слилось с коммунистическим движением (А.Бретон, П.Элюар и т.д.).
Сходства и различия в парадигмальных подходах «новых левых» и тради-ционалистов
Мишель Фуко подробно развил тему власти и языка в работах «Порядок дискурса», «Надзи-рать и наказывать», в нескольких томах «Истории сексуальности» и в программной книге «Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности». Для того, чтобы понять спе-цифику отношения «новых левых» (к числу которых принадлежит Фуко) к власти, надо иметь в виду общую для социалистов (коммунистов) программу — преодоления буржуазного порядка вещей с параллельной классовой интерпретацией добуржуазных обществ.
В эту модель внес существенную поправку Жорж Батай, который внимательно изучал тра-диционалистов (в том числе труды Рене Генона), и развивал тезисы Руссо в русле прославления «примитивных культур».
Именно Батай ввел в «новый левый» контекст многие темы, до этого остававшиеся характер-ными признаками традиционализма («сакральное», «инициация», «тайные общества»), и та-ких авторов, как Фридрих Ницше или Иоганн Бахофен. В интерпретации Батайя, изначаль-ные сакральные культуры живут в гармонии с миром, но она нарушается при первых при-знаках рационализации общественных отношений, что порождает эксплуатацию, отчужде-ние, иерархию и, в конце концов, приводит к капитализму. В данном случае мы имеем дело с качественной оценкой «пещерного коммунизма» Маркса, сближающейся с позитивной оценкой сакральных культур у представителей «фундаментального консерватизма». Но отношение к дальнейшим этапам развития общественных институтов — кастовое общество, рабовладельческий строй, феодализм — снова разводит традиционалистов и «новых левых» по разные стороны баррикад. Прочтение Ницше «справа» (например, Юлиусом Эволой) дает позитивное восприятие принципа «власти» и «воли к власти», а прочтение его «слева» (Батай, Фуко, Делез и т.д.), напротив, видит в этом зародыш «отчуждения», «репрессии», «рассудочности» и «власти капитала»1.
Теории власти и революции Мишеля Фуко
Принцип власти и воли к власти для Фуко является синонимом отчуждения и репрессии ор-ганических жизненных энергий, которые он отождествляет с «революцией» и «сексуально-стью». Власть, воплощенная в языке, для Фуко — это инстанция подавления жизни и функ-циональная ипостась капитала. Грамматические правила языка он трактует как отражение правовых запретов, связанных с политической и социальной регламентацией сексуальности. Иерархия для Фуко уже есть «зло» сама по себе, иерархическая организация грамматики — рода, спряжения, подчинения и т.д. — отражает систему репрессии и подавления, внедряет ее в человека с детства, готовит почву для «пенитенциарного»* общества, стремящегося заве-домо «исправить», «перевоспитать», «излечить» и «наказать» человека (т.е. получить контроль над его «естественными» проявлениями, воплощенными в «сексуальных желаниях»).
Фуко подробно разбирает модели власти: власть мужчины над женщиной, богатого над бед-ным, начальника над подчиненным, взрослых над ребенком, врача над пациентом, учителя над учеником, удачливого над неудачливым, красивого над некрасивым, полноценного над неполноценным, полноправного над ущемленным в правах, умного над умалишенным, над-зирателя над преступником и т.д. Во всех случаях, он становится на сторону «дополнения», развивая идею о таком видоизменении самой стихии власти, которое вернуло бы ее к качественному состоянию изначальной «сакральной общины» (при том, что таковыми признаются лишь «докастовые» примитивные культуры). В своих книгах Фуко тщательно разбирает, как властный дискурс постоянно скользит по линии функциональных отождествлений: больные приравниваются к преступникам, женщины к грешникам, дети к неполноценным и т.д. Во всех случаях преобладает изначальная установка власти на учреждение повсюду иерархических отношений — подавления и контроля, которые пропитывают язык и политику.