16 Март 2011

Философия Политики




В такой перспективе особый интерес вызывают попытки французского философа Жиля Де-леза рассмотреть марксизм как инструмент изучения социальной реальности, где базой явля-ется понятие Капитала, соответствующее «бессознательному» в психоанализе*.
Социально-политическая история предстает в таком случае как развернутый дискурс Капи-тала, а сам Капитал выступает как «структура» или «язык». Именно такую интерпретацию марксизма предлагает Делез и его соавтор психоаналитик Феликс Гваттари.
Важно при этом, что широчайшее влияние марксизма в XX веке ничего не добавляет и не умаляет в отношении его парадигмальной ценности. Если рассматривать марксизм не как политическую идеологию, а как остроумный функциональный метод анализа, он может стать важным элементом в арсенале философии политики.
Структуры либеральной философии
Эти соображения полностью применимы и к либеральной политической теории. Здесь, так же, как и в случае других магистральных идеологий ХХ века, можно выделить как уровень «высказывания», так и уровень «языка».
Либеральный дискурс в его политическом и идеологическом оформлении, как правило, за-острен на конкретных вопросах и выдержан в духе полемики с идеологиями, покушающимися на основы либерализма — традиционализмом, социализмом и т.д. В такой полемике исторически выковывалась либеральная ортодоксия. Полемизируя с традиционалистами, либералы боролись с прошлым за настоящее и будущее, и эта историческая задача предопределяла структуру либеральных памфлетов, речей, теорий и программ соответствующей эпохи. В какой-то период времени (XVII-XVIII) век это было главной и почти единственной линией либерального дискурса.
В XIX и особенно в ХХ веке образ главного врага либералов качественно изменился: теперь они полемизировали в основном с социалистами и коммунистами, отвоевывая у них на-стоящее и борясь за свое будущее. Если рассмотреть либеральные дискурсы как таковые, нам едва ли удастся составить верное представление о парадигмальной структуре либера-лизма, о «языке» этого явления. В разных ситуациях либералы выступают то как «консерва-торы», то как «прогрессисты», то как «радикалы», то как «умеренные», то как «правые», то как «левые» и т.д. На уровне синтагм здесь противоречие на противоречии, но, исследовав саму либеральную парадигму, мы увидим, как взаимосвязаны между собой эти, на первый взгляд, разрозненные дискурсы, ибо в них важно не содержание, не прямой смысл, но взаимодейст-вие элементов внутренней скрытой структуры.
Например, среди теоретиков либерализма есть авторы, которые в свое время были на пери-ферии либеральной политики, но чьи идеи и теории гораздо важнее для понимания «языка» либерализма, чем, подчас пустые и бессодержательные, речи общепризнанных лидеров этого направления.
Наиболее прозрачно и убедительно либеральную парадигму описывали Фридрих фон Хайек, Карл Поппер, Рамон Арон.
Надо заметить, что сегодня либерализм как мировоззренческая позиция одержал существен-ную победу над конкурентными идеологиями, и поэтому либеральная мысль подошла к кри-тической черте.
С одной стороны, происходит слияние ее синтагмы с ее парадигмой, поскольку смысл в кри-тике других идеологий (ушедших в состояние потенциальности) пропал и сказать здесь (кроме ретроспективы), собственно, больше нечего. Это порождает у либералов впечатление «конца истории» (Ф.Фукуяма) и лежит в основе такого явления, как постмодерн*, где дис-курс девальвируется как таковой и его заменяет ироничная игра «рециклирования», «наме-ков», «стерильного воспроизводства серийных объектов» и т.д.
С другой стороны, либеральная парадигма ищет или новых оппонентов (к примеру, «между-народный терроризм», «исламский фундаментализм» и т.д.) с новыми, подчас искусственно воссозданными, альтернативными мифологемами, или начинает внутреннее дробление по собственной границе — европейский либерализм, американский либерализм, азиатский либерализм и т.д.
Это процессы, протекающие в либеральной мысли, представляют собой значительный инте-рес для философии политики: как всякий структурный кризис, он чреват неожиданными по-литическими последствиями.
Но адекватно истолковать происходящее без учета других альтернативных парадигмальных структур просто невозможно, и поэтому философия политики как «специальность» сегодня не менее актуальна и значима, чем ранее.
Власть и язык
Структурно-лингвистический анализ в применении к философии политики наглядно демон-стрирует свою наглядную адекватность при разборе явления власти.
Властные отношения интересовали политическую мысль всегда, поскольку власть является одним из основных, базовых определений Политического. Структуралистский анализ власти начинается со следующей аксиомы: властные отношения закреплены в языке. Любое предложение, любая грамматическая конструкция, в конечном счете, любой язык есть не что иное, как структурализация властных отношений.
Грамматическое предложение есть само по себе образ власти. В нем всегда существует под-лежащее, которое является неизменным и главным, выполняет функцию «суверена», «власт-ной инстанции» (отсюда «именительный падеж» в тех языках, где существует склонение). В полноценном предложении наличествует сказуемое, которое представляет собой действие, исходящее из этого «суверенного» подлежащего или его состояние. Кроме того, имеются «подданные» (или объекты), на которых подлежащее оказывает свое воздействие — дополне-ния.
Таким образом, любое высказывание представляет собой организацию иерархических от-ношений, следовательно, в каждом предложении, которое мы произносим, мы воссоздаем, утверждаем, закрепляем и структурируем властные функции. Соответственно, стихия власти и стихия языка — это функционально однопорядковые явления. Власть не только осуществляет себя через язык (приказания и распоряжения отдаются с помощью языка), но и организует сам язык, предопределяет его структуру, запечатлевает себя в нем. Власть имеет самое тесное отношение к парадигме языка, живо соучаствует в ней.
Когда человек пересекает границу сферы индивидуального и входит в сферу общественного, он попадает одновременно в пространство языка и в пространство иерархических (власт-ных) отношений. Но так как человек рождается и воспитывается в семье и с рожденья вовле-чен в языковую среду, то фактически эта граница весьма условна: самое представление об индивидуальном, которое было бы полностью независимо от общественного, является ра-циональной абстракцией, не имеющей никакого опытного подтверждения: «человек говоря-щий» уже есть ipso facto «человек политический». Учась произносить первые слова и фразы, ребенок включается в структуры власти: в каждом правильно составленном и верно поня-том, расшифрованном предложении заложен сценарий управления, подчинения, иерархии, неравенства.