16 Март 2011

Философия Политики




Но есть и другая более сложная версия, которой придерживался известный иудейский кабба-лист Виленский гаон* Илиаху.
Согласно Виленскому гаону, «великое смешение» — это часть самих евреев, но только отсту-пивших от своей традиции и ставших проводниками сил «левой стороны». В результате сложной мистической истории темные павшие души примешались к евреям, выводимым Моисеем из египетского плена, и позже пришли с евреями в Ханаан. Перед этим именно им инкриминируется инициатива с поклонением «золотому тельцу», когда Моисей удалился на гору Синай. Но как бы то ни было, в этой интерпретации народы «великого смешения» предстают как какое-то внутреннее направление в самом еврействе — евреи, отошедшие от своей традиции, не соблюдающие религиозных предписаний и т.д., а не о «гоим». В таком случае, нерв эсхатологической битвы, развязка сакральной войны в каббалистическом понимании предстает как внутриеврейская проблема.
Приведенный пример показывает, как глубоки корни метафизики войны, и как они проеци-руются на истолкование истории религиозным сознанием.
Сценарий эсхатологических битв в различных традициях
Во многих традициях решающий бой относится на конец времен, где и будут окончательно определены победители и проигравшие всего сакрально исторического процесса.
В исламе эсхатологический сценарий описывает приход «лжеца» (по-арабски «дадджал»), аналога «антихриста», с которым будут сражаться махди и «пророк Иса» (так мусульмане на-зывают Исуса), вернувшийся на землю в Сирии, и победят его. В шиитской версии речь идет о появлении «скрытого имама» и его победе над врагами. У исмаилитов финальная битва имеет еще более сложную структуру и несет колоссальную метафизическую нагрузку3.
В христианстве это последняя битва воинств Христовых, которые поразят антихриста и уничтожат зло.
В иудаизме ожидается приход машиаха и победа над его врагами, с восстановлением госу-дарства Израиль и Третьего Храма.
В зороастризме речь идет о приходе Спасителя-Саошьянта, который нанесет сокрушитель-ное поражение «детям тьмы» и повергнет Аримана, восстановив райские условия мира.
Индуизм учит о приходе десятого аватары, воплощения Вишну — Калки, который будет биться с «кали-югой» («темным веком») и уничтожит ее, открыв новый цикл.
Тибетский, бурятский и калмыцкий буддизм в учении о «Калачакратантре» учит о подземной стране Шамбалы, где пребывает «царь мира», «чакраварти», который появится в конце нашего цикла на поверхность земли и поразит тех, кто отступили от «правого пути», положив начало новой счастливой эпохе.
Другие традиции имеют свои версии описания эсхатологической битвы. Если вспомнить, что, несмотря на светский характер современной культуры, на планете живут миллиарды верующих, то важность конфликтологического сценария будущего, видение исхода истории как «последней битвы», «Endkampf»* нельзя сбрасывать со счетов, тем более, что архаические сакральные корни весьма укоренены в человеческой психологии и при определенных об-стоятельствах всегда могут дать о себе знать.
Дуальный код «друг-враг» (К.Шмитт)
Философия войны разрабатывалась в иных контекстах и в наше время. Наиболее проница-тельные исследования этой темы мы встречаем у представителей течения консервативной революции у Эрнста Юнгера (автора программной книги «Война наша мать»)4 и у Карла Шмита, крупнейшего современного философа политики.
Карл Шмитт дает такое определение Политического, которое в своей основе уже связано с войной, враждой, разделением. Он утверждает, что само понятие Политического происходит из первичного базового определения позиций по шкале «друг — враг», на латыни «amicus — hostis». Политическое начинается там, где происходит разделение окружающих на две общие категории — друзей и врагов.
Шмитт считает, что определение друзей и врагов отражает глубинные законы коллективной психологии — как только человек попадает в сферу публичного, сталкивается с необходимо-стью участвовать в ней, выносить решения, формулировать свои позиции и мнения, он вы-нужден проводить эту первичную операцию деления.
Вступая в область Политического, человек должен принять ту или иную коллективную идентификацию, отождествиться с одними и противопоставить себя другим. Идентификация всегда выражается в дуальном (как минимум) действии: противопоставление «чужим» усиливает солидарность со «своими», и наоборот, понятие «свои» («друзья») приобретает смысл только тогда, когда есть «несвои» («недрузья», «враги»). Это верно и для отдельного человека, и для народа, государства, религии, класса. Политическое требует выбора. Этот выбор может меняться, его условия эволюционировать, но его структура остается неизменной — в рамках дуального кода amicus — hostis.
В такой перспективе функция «врага» приобретает, как это ни парадоксально, позитивный смысл, поскольку напрямую способствует коллективной самоидентификации и становлению политического самосознания — общин и личностей. Враг здесь понимается не только как преграда для осуществления задуманного, как инерция и сопротивление среды, но и обретает качественный характер, влияет на то, в каком направлении пойдет развитие политического самосознания, какую форму приобретет. «Иное», «чужое» выступает здесь как «вызов», настойчиво требующий «ответа»*, и этот «ответ» есть провозглашение и утверждение содержательной стороны идентичности. Враг учреждает границы, пределы, придает им особую конфигурацию, которая, в свою очередь, формирует образ того, что в этих границы заключено. В каком-то смысле именно враг, ставя пределы, о-предел-яет то, чем является субъект.
Народ или государство, укрепляясь и расширяясь, сталкивается с врагами, взаимодействуя с которыми (как правило, через войну) определяются его границы и структуры. Точно также дело обстоит с классовым подходом: границы класса проявляются там, где начинается «иной» класс, и именно столкновение с этим «инаковым», «враждебным» началом формирует классовое самосознание. Справедливо это и для религии. — В прямой зависимости от того, с какой враждебной догматикой сталкивается религиозная мысль, она расставляет приоритеты и в своей собственной структуре.
Сходную идею афористически выразил Фридрих Ницше. Он писал в книге «Так говорил Заратустра»: «хороший враг гораздо ценнее хорошего друга, поскольку не дает нам заснуть». И в другом месте: «Вы говорите, что благая цель освящает даже войну? Я же говорю вам, что благо войны освящает всякую цель»5.
Jus belli и война форм
Придав понятию «врага» позитивное содержание, Шмитт обратил внимание на то, что трез-вый подход к этой проблеме вполне может вывести нас к легитимации войны, к выработке особой концепции — «военного права». Он исследовал все разновидности того, что могло быть рассмотрено как jus belli, на латыни дословно «закон войны»,