16 Март 2011

Философия Политики




Толкователи «Корана» различают две разновидности джихада — «джихад-уль-кабир» (по-арабски «большой джихад») и «джихад-уль-сагир» («малый джихад»). «Джихад-уль-кабир», «великий джихад» — это внутренняя борьба мусульманина со своими пороками и несовер-шенствами, брань против «индивидуальности», против малого «я», против «внутреннего идо-ла» — страстей, злобы, алчности, трусости и т.д. Не случайно, именно эта война называется «великой», так как она дается труднее, нежели физическая битва2.
Исламские мистики, суфии, абсолютизировали эту духовную битву, провозглашая крайний аскетический идеал: полное «погашение» (по-арабски «фана») индивидуальности.
«Малый джихад» ведется против внешнего врага, против неверных. По сути, он является экс-териоризацией внутреннего джихада, призван гармонично дополнить духовную жизнь му-сульманина соответствующими внешними обрядовыми действиями. Он не несет в себе самостоятельного значения в отрыве от «большого джихада», хотя в полноценной традиции внутреннее и внешнее неразрывно связаны — одно подтверждает и укрепляет другое. Но такая гармония внутреннего и внешнего в исламской традиции характерна для первых времен пророка Мухаммада и верна в теории. Исторически в становлении и развитии исламского мира можно различить два направления — одно тяготевшее ко внутреннему, другое ко внешнему. В некоторых случаях они мирно сосуществовали друг с другом, но чаще всего между ними возникали серьезные трения — вплоть до прямой и жестокой оппозиции. Как мы знаем из истории исламского мира, сплошь и рядом сами мусульмане воевали не только с «неверными», но и друг с другом.
Суфизм и шиизм
Внутренний полюс ислама воплощен в суфизме (как правило, представляющем эзотериче-ское измерение суннистских общин) и в шиизме (наиболее распространенном и умеренном двенадцатеричном* и радикальном семеричном — исмаилизме).
Это направление стоит ближе всего к «брахманическому», «жреческому» типу, хотя институт жречества и система соответствующих посвящений в исламе отсутствует. Здесь сакральная война мыслится в первую очередь как духовное делание, как внутренний путь.
К этому следует добавить, что для шиитов сакральным значением наделены не столько вой-ны против собственно «неверных» (которые шииты как таковые никогда не выли), сколько конфликт в самой исламской умме*, противопоставивший некогда сторонников и противни-ков Али, а также гибель имама Али и мученический конец его сына Хусейна в битве при Кербеле.
Именно эта война парадигмальна для шиитского мира, и воспоминание о ней отражает ду-ховный настрой шиизма — отсюда традиционный шиитский праздник «шахсей-вахсей», на котором процессии верующих истязают себя плетьми, цепями и тесаками, чтобы ритуально разделить боль святых мучеников-имамов. Слово «шахсей-вахсей» образовано от персидской фразы «Шах Хусейн, вах, Хусейн» дословно «Царь Хусейн, ах, Хусейн». Сами сунниты этому историческому эпизоду уделяют не так много внимания, и более сосредоточены на иных аспектах джихада.
В целом же, «великий джихад» более свойственен мистическим и эзотерическим направле-ниям исламской традиции.
Сунниты понимают в целом джихад скорее как войну против «неверных», т.е. как «малый джихад». Вместе с тем и здесь есть определенная метафизика: воин ислама, погибший в ходе «малого джихада», становится «шахидом», дословно «свидетелем». Принося свою жизнь за свою веру, он «свидетельствует» об абсолютном превосходстве Бога над миром, и тем самым, обретает особый статус в посмертном бытии, попадая в «рай» (по-арабски «джаннам», до-словно «сад»). Здесь мы сталкиваемся с «онтологией смерти» в ходе сражения, т.е. с пред-ставлением, что акт героического самопожертвования компенсируется благами посмертного существования. Свидетельствуя своей гибелью на поле боя о превосходстве духа над плотью и бесконечного творца над ограниченной тварью, «шахид» утверждает фундамент особого мировоззрения, неразрывно связанного с чистой парадигмой религиозного опыта как такового.
Сходная теория посмертной награды для павших в бою воинов была у древних германцев. Они попадали в Вальхаллу, особый прекрасный мир, созданный специально для героев. Мо-мент смерти воина в бою был приравнен к церемонии мистического брака с крылатой девой — валькирией. Дева забирала душу воина с собой в Вальхаллу, где тот оживал и присоеди-нялся к пиру богов и героев; души воинов становились членами «дикой охоты» Одина, пред-водителя германских богов и посещали землю вместе с бурей, грозой, ветрами и другими природными катаклизмами, напоминая живущим о бессмертии и ценности подвига.
Христианские мученики и онтология смерти
Исламский термин «шахид», «свидетель» применительно к павшим на поле боя воинам стал употребляться не сразу. В кораническом контексте он означает просто «мученика за веру» и является прямой арабской калькой с христианского понятия «мученик», которое по-гречески звучало «marturoz», т.е. «свидетель». В христианстве «свидетелями» были мученики, доказы-вавшие своей готовностью пожертвовать жизнью за Христа и церковь Христову истину веры. Переходя из одного религиозного контекста в другой, значение понятия существенно меняется.
Христианский мученик, который свидетельствует о Христовой истине перед лицом язычни-ков, еретиков или враждебно настроенной земной власти, не имея при этом никакой внешней поддержки, опираясь только на свой собственный дух, волю, на убежденность в правоте своей веры и истины, на самом деле, наглядно и убедительно свидетельствует о реальности иного мира, который делается явным, проступая сквозь героическое действие, убеждая других в своем безусловном наличии. Это христианская онтология смерти, коренящаяся в основе религии: Сын Божий, Исус Христос был распят на кресте, «смертию на смерть наступи» и «воскрес тридневен», «сокрушив врата адовы», чтобы этим путем пошло за ним все человечество. Смерть здесь является путем к бессмертию и истинной жизни.
Это имеет прямое отношение к метафизике войны, только в большей степени к «большой священной войне», а не к «малой». Мученик гибнет на поле боя, от руки врага. Он бьется за истину и веру, за обнаружение высшей подлинной реальности, а тот факт, что он при этом еще и не наносит физического вреда другим существам, даже стоящим на противоположной стороне, отражает максимализм христианской веры: здесь нет проблемы, решаемой с таким трудом Арджуной из «Бхагават-гиты», мученик распоряжается только своей жизнью, отдавая ее за Христа, как Тот, отдал свою жизнь за всех людей, чтобы открыть им путь к спасению и вечности, и поражает мучителей стойкостью своей веры и необъятностью своей любви. Ис-тория христианства знает множество случаев, когда палачи и гонители христианства под впечатлением от стойкости и мужества мучеников за веру каялись и сами обращались к церкви; некоторые в свою очередь становились мучениками или стяжали святость.