16 Март 2011

Философия Политики




Консерватизм славянофилов существенно отличался как от французской, так и от герман-ской традиции, что следует из неравенства контекстов (географических, исторических, куль-турных и т.д.)3.
Поскольку Россия в XIX веке пребывала в довольно сложном идеологическом состоянии, окрашенном сильнейшим влиянием Западной Европы, воздействие европейских консерваторов на славянофилов (особенно первого поколения) было очень серьезным. На Хомякова и Киреевского большое впечатление произвели романтики, Гердер и Гегель, т.е. именно немецкие консерваторы.
Это влияние накладывалось на русско-православный контекст, который существенно менял смыслы. Так, позитивной парадигмой и высшим идеалом славянофилы считали:
- православную Московскую Русь,
- учение Восточной Церкви,
- обряды и традиции русского народа.
Русская история и философия политики развивались в (относительно) автономном религиоз-но-культурном контексте; католическая парадигма и протестантская проблематики были (в чистом виде) ей чужды. Европейское влияние на Русь в целом виделось славянофилам ката-строфическим явлением, отчуждающим от национально-религиозных корней, нарушающим внутреннюю культурную и духовную гармонию. Поэтому славянофилы негативно оценива-ли реформы Петра Великого и возвеличивали идеал самобытной Московской Руси. Это был период «цельности» (Киреевский), которая позже — в результате раскола и романовских ре-форм — распалась на отдельные, отчужденные друг от друга составляющие — народ, дворян-ство, духовенство, чиновничество, сектантство и т.д.
И Реформация и Великая французская революция воспринимались славянофилами как при-знаки общей агонии Запада, который сбился с правого пути отнюдь не в XVI и не в XVII вв., а много столетий раньше. Следовательно, европейский консерватизм представлял для славя-нофилов весьма относительную ценность, так как то, против чего он был направлен, для русских было в основном чуждым, посторонним явлением. При этом глубокие и неожидан-ные интуиции немецких романтиков, взыскующих «утраченную цельность», были русским славянофилам очень близки: они совпадали (скорее, по настроению, а не по формальным историческим и теологическим признакам) с ощущением трагической утраты сакральной полноты, которая исчезла вместе со Святой Русью. Немецкие фундаментальные консервато-ры были ближе славянофилам еще и потому, что не обладали четкой догматической моделью, имеющей силу исторического прецедента (в отличие от вполне конкретной католико-имперской модели французов и испанцев), и были ориентированы на свободный поиск высокого идеала. У русских прецеденты исторического идеала были (византизм, Московская Русь), и интуиции немецких романтиков ложились на благоприятную почву, гармонично сочетаясь с православным подходом.
Идеи славянофилов были ориентированы против либерализма и духа современности, кото-рый отождествлялся с западничеством в целом. Хомяков, Киреевский, братья Аксаковы счи-тали, что Европа давно идет по ложному пути, и каждый новый этап лишь усугубляет поло-жение. Эпоху Просвещения и ее влияние они расценивали негативно, видя в этом законо-мерный этап общего движения Запада к упадку и разложению. При этом спасение славяно-филы видели в сохранении Россией самобытности и защиты от европейских влияний. При этом речь шла не только о том, чтобы сберечь имеющееся, но и о том, чтобы возродить про-шлое, уходящее, отброшенное светскими реформами Петра и его последователей.
Так, славянофил Самарин предложил для обозначения этого направления термин «революци-онный консерватизм», подхваченный в ХХ веке Томасом Манном и Гуго Гофманшталем и ставший общим названием для интереснейшего направления в философии политики.
У ранних славянофилов не было окончательной ясности между принятием и неприятием «прогресса» как такового: развитие по западному пути они в целом отрицали, но считали, что эволюция царского режима в России в сторону народных допетровских традиций и обычаев может (и должно) быть делом будущего, проектом. В этом также есть определенная схожесть с немецкими консерваторами: не столько жесткое отвержение Просвещения, сколько перетолковывание его на особый лад. Славянофилы выдвинули свою версию Просвещения — просвещения России, народа и власти в национальном, религиозном, традиционном духе.
Поздние славянофилы выражались определеннее и категоричнее. Николай Данилевский разработал теорию «множественности культур», став ярким представителем перманентизма.
Константин Леонтьев, со своей стороны, выдвинул теорию «исторического упадка», предла-гая искать выход для России в союзе с народами Востока, в частности, с Османской Турцией. Леонтьев в своей критике либерализма был радикален и беспощаден более остальных. В своих письмах он приводил такой этический парадокс: «Мне ближе жестокая и проворовав-шаяся матушка-игуменья православного монастыря, чем безупречный с моральной точки зрения английский лорд Дизраэли».
Леонтьев имел в виду, что между русским и западным контекстом не существует общей ме-ры: зло и добро для просвещенного европейского общества принадлежит к совершенно иной системе, нежели зло и добро общества русского. Но Запад привык навязывать другим собст-венные критерии, и России, защищаясь, следует не поддаваться на это и отстаивать «свое» добро и даже «свое» зло, чтобы обеспечить самобытность во всей полноте. Параллельно Ле-онтьеву идею о несопоставимости моральных систем у разных народов развивал Фридрих Ницше.
Национализм и его разновидности
«Национализм» как политическое явление часто относят к разряду консервативных идеоло-гий.
Национализм появляется в эпоху буржуазных революций, т.е. по времени возникновения это -явление современное. Но по философской ориентации оно не может быть однозначно причислено к тому, что мы называем основной парадигмой современного духа. Под «национализмом» понимают самые разные вещи; кроме того, для каждой нации характерны собственные версии национализма, подчас основанные на прямо противоположных идейных основаниях. Единой политической философии национализма не существует.
Национализм возникает в буржуазных государствах в тот момент, когда либеральные идеи и реформы приводят к распаду традиционных обществ, когда рассыпается монархическая сословная система, со всеми скрепляющими элементами — правом, цехами, системой владе-ний и иерархиями. Либерально-демократические реформы неизбежно ведут к разделению и распаду целостных систем, общественных организмов на отдельные составляющие — вплоть до атомарных индивидуумов. От «сословного холизма» происходит переход к «гражданскому обществу». Но он осуществляется не в вакууме, а в конкретном историческом контексте, и всегда рядом есть соседние государства, находящиеся в состоянии «меньшего распада», готовые в любой момент воспользоваться хаосом и слабостью соседа. Для того, чтобы защитить либеральное «гражданское общество», придать атомарной массе минимальную упорядоченность и управляемость, буржуазные реформаторы и революционеры, как правило, прибегают к идеям национализма.